— Мама, ты хоть понимаешь, сколько людей сейчас на меня завязывается? — Ирина, всё ещё в деловом костюме, одним рывком сдёрнула мокрое пальто и швырнула его на спинку стула. На столе звякнула ваза с фруктами и покатилась груша.
— Не кричи, я не глухая, — Лидия Андреевна чуть приподнялась на подушках. Костлявые плечи проваливались в старый халат, глаза блестели лихорадочно.
Сквозь приоткрытую форточку тянуло мартовской сыростью. В комнате пахло йодом, железом и чем‑то терпко‑травяным — бабушкины отвары для печени.
— Ты так и не объяснила, зачем вдруг позвонила секретарю, а не мне, — Ирина нервно разгладила юбку. — У меня летучка с акционерами шла!
— Я никому не звонила, — губы матери дрогнули. — Это Юля. Она испугалась, что у меня давление скачет. Сказала: «Сестру позови, она ближе, на машине». Вот и всё.
— Конечно, Юля, — фыркнула Ирина. — Святая Юля всегда знает, что для всех лучше.
В коридоре хлопнула входная дверь. Послышался бодрый топот и возня пакетов.
— Говорили обо мне? — Юлия в свои сорок выглядела удивительно юной — джинсовый комбинезон, волосы в небрежный пучок, аптечный пакет под мышкой. — Привет, мам. Давление мерила?
Лидия Андреевна молча протянула тонометр. Юля ловко заправила манжету на тонкое запястье.
Ирина вскинула брови:
— Ну да, забыла уточнить: у тебя же сегодня выходной. Ты можешь играть в семейного врача.
— А ты можешь хотя бы пять минут побыть дочерью, — отпарировала Юля, не поднимая взгляда.
Стук тонометра казался громче дыхания. 190 на 110.
— Скорая? — сквозь зубы спросила Юля.
— Опять паника, — простонала Лидия Андреевна. — Скорая только таблетку даст, я уже выпила.
Ирина подошла к окну. Внизу, во дворе, подростки играли в мяч, разбрызгивая лужи. Где‑то на лестничной клетке подпевал чей‑то пёс.
Через час ссора продолжилась у плиты. Юля резала овощи на суп — шумно, злостно, будто рубила дрова. Ирина таскала по шкафам вазочки, расставляя фрукты «как при Плющенко» в частной клинике, где лечит мужа.
— Знаешь, что обидно? — Ирина хлестнула краником фильтра, наполняя кувшин. — Вся жизнь типа «Ира сама справится». А когда я одна с Витей сидела, ты звонила маме по пять раз в день: то молоко привези, то деньги.
— Потому что у меня была дыра в кошельке и грудной ребёнок! — Юля стукнула ножом по доске. — А ты тогда летала в Стамбул и постила «самая красивая крыша Босфора».
— Это была командировка! — Ирина на секунду застыла, будто случайно увидела себя в мутном зеркале.
— Командировка, ага. А мама продавала фотоаппарат папы, чтобы оплатить мне общагу. И ты молчала. Благородно так, верно? — Юля вскинула глаза.
— Я молчала, — горько усмехнулась Ирина, — потому что не хотела устраивать вот это шоу.
Стук ножа стих. Юля опёрлась о стол и тихо добавила:
— Знаешь, сколько бы я отдала, чтобы однажды услышать от тебя, что я тоже сильная, а не вечно «бедная Юлечка».
— Бедная? — Ирина выронила ложку. — У тебя двое детей, любящий муж‑астроном, который всё же остаётся дома, пока мои командировки копятся на миллион миль. У тебя свой маленький мир. А у меня — презентации, ставки, IPO.
— Но счастлива‑то ты? — мягко спросила Юля.
Ирина открыла рот, но сказать ничего не смогла
В этот момент в дверном проёме мелькнули рыжие косички. Варя, пятнадцатилетняя дочь Юли, сняла наушники.
— Тётя Ира, — осторожно произнесла она, — чтобы суп был вкуснее, бабушка всегда добавляла лавровый лист. Я принесу?
Ирина кивнула, глядя, как девочка ловко вытаскивает из буфета жестяную баночку. На мгновение в памяти всплыл эпизод: они с Юлей, девчонки, делят этот же лавровый лист на части ради «колдовской суповой магии».
Телефон Ирины пискнул. «Анна (дочь)». На экране — сообщение: «Мам, Витя опять съел мои конфеты. Ты его любишь больше. Это нечестно».
Сердце кольнуло. Слова‑тени из детства. «Ты её всегда любишь больше…»
— Опять работа? — Юля подсунула сестре кружку кофе.
— Дочь, — Ирина показала экран и шёпотом добавила: — Слышишь эхо?
Юля кивнула. Вздохнула.
Поздно вечером они вдвоём сидели у постели матери. Комнату освещала только лампа‑светляк, оставшаяся от отца‑фотографа.
— Помнишь вишнёвый садик у бабушки в Самаре? — шёпотом спросила Юля. — Ты тогда сорвала все спелые вишни до одного, а я расплакалась.
— Да уж, — улыбнулась Ирина. — Папа заставил меня сортировать их по банкам, чтобы «справедливо» раздать. Я обижалась, а ты смеялась, что у меня руки красные.
— А мама пекла пирожки до рассвета, — добавила Лидия Андреевна, открыв глаза. — И каждому сделала по маленькому пирогу с инициалами.
— С твоими был вишнёвый джем, а с моими — творог, — уточнила Юля.
— Да. Потому что ты вишни съела, — усмехнулась Ирина и неожиданно протянула руку к сестре.
Юля взяла её ладонь.
— Девочки, — хрипло сказала Лидия Андреевна. — Мне осталось не так много. Пожалуйста, не тратьте жизнь на счёты.
Ирина сглотнула:
— Мы пытаемся, мам.
За дверью послышались шаги. В комнату вошла Варя с чашкой бульона.
— Бабушка, покушай немного. Тёплый, с лаврушкой, как ты любишь.
— Спасибо, солнышко. Поставь сюда… — руки дрожали.
Варя заметила, как сестры держатся за руки, и еле заметно улыбнулась. Села на край кровати.
— Мам, тётя Ира, можно кое‑что сказать? — робко начала она.
— Конечно, — ответили обе.
— Я слушала случайно. Просто слышно. И… я очень не хочу повторять это. Когда вы ругаетесь, кажется, будто вы маленькие. А я — большая. Страшное чувство.
Юля обняла дочь.
— Прости нас.
— Знаешь, что сегодня сказала Аня? — Ирина сдавленно засмеялась. — То же, что я маме в шестнадцать: «Ты её любишь больше». Один в один.
Юля подняла голову:
— Получается, мы передаём это, как семейное наследство.
— Поколение за поколением, — кивнула Ирина.
Варя молчала, но в глазах мелькнуло что‑то взрослое.
— Я не хочу такой наследственности, — твёрдо сказала она. — Мне проще спросить прямо, если больно.
Лидия Андреевна вздохнула:
— Умная девочка. Сделайте так, чтобы она не забыла этих слов.
На рассвете, когда город только разлеплял мокрые ресницы после дождя, Юля жарила сырники, Варя мешала домашний абрикосовый соус, а Ирина ставила свежие цветы в вазу.
— Кажется, мы чуть‑чуть справились, — Ирина подмигнула племяннице.
— Сыр? — спросила Варя, подавая тарелку.
— И сахарную пудру, как в детстве, — улыбнулась Юля.
Они ели молча, но в молчании этом было что‑то новое — лёгкость, пустившая корни после тяжёлого шторма.
Из комнаты послышался слабый голос Лидии Андреевны:
— Девочки, можно мне тоже тот соус? Абрикосовый.
— Конечно, мамочка, — отозвались обе.
Ирина поднялась первой, взяла соус, ложку и дочь Юли вместе с ней пошла в комнату.
— Смотри, бабушка, — сказала Варя, подавая чашку. — Мы добавили чуть‑чуть лаврового листа в сироп. Для аромата.
— То, что нужно, — улыбнулась мать. — То, что всех нас соединит.
Свет едва касался стен, но новые тени не пугали.