Реки памяти
У каждого в детстве была своя река с укромными берегами, со своим течением. Быстрым или размеренным. С годами оно — течение — все чаще и острее ассоциируется с уходящим временем. Говорят, что у воды есть своя особая генетическая память, которую она бережно хранит. Запоминает все, что происходило и происходит сегодня. И, если всмотреться в нее, можно увидеть и пережитые живших рядом с ней людей боль и страх, и улыбки, и маленькие радости… Бия, Катунь, Обь, Нева или река, вьющаяся на западе России, с говорящим именем Великая… Они и сегодня много могут нам рассказать о событиях 80‑летней давности, надо только попытаться понять, увидеть и услышать… надо только очень этого захотеть. Поколениям, рожденным в 60‑х, о войне рассказывали ее очевидцы — родители и деды с бабушками. У тех, кто родился в 70‑е, 90‑е и 2000‑е, дедами и прадедами стали уже те, кто в военные годы сами были детьми. Течение поколений, словно течение воды в реке… И теперь мы обращаемся в том числе и к воспоминаниям детей войны. Кто как не они могут, сегодня помочь нам выстроить и сохранить тот самый генетический код, без которого не будет наших рек и не будет нашей гордой памяти. 9 мая мы обязательно возложим цветы к нашим обелискам и мемориалам, мы посмотрим Парад Победы, и сами пройдем в Бессмертном полку. Но, вернувшись домой, обязательно надо поговорить с нашими стариками, расспросить их о том, что они еще помнят… Пока они еще рядом с нами — чтобы не обмелела река памяти.
Было очень холодно
К осени 41‑го притихший было после отправки тысяч мужчин на фронт Бийск начал оживать. Один за одним прибывали эшелоны с оборудованием заводов, эвакуированных с Запада. Прибывали и люди, но их все равно не хватало для того, чтобы обеспечить развернувшиеся стройки и запуск предприятий рабочей силой. Потянулись в отделы кадров мальчики и девочки 13–14 лет, были и младше. Среди них был и Ваня Моденко, Иван Федорович. Ему дали путевку на ликеро-водочный завод, который в короткие сроки надо было демонтировать, чтобы отладить выпуск авиационных стабилизаторов для фронта. На демонтаж и установку нового оборудования потребовалось всего три дня. Работали по 15 часов в сутки, не выходя с завода. Спали прямо в цехах. По воспоминаниям Ивана Федоровича, особенно тяжелым выдался конец 42‑го и начало 43‑го. Не хватало продуктов. В цехах выдавали по краюхе хлеба, заменившие отцов дети съедали ее за день, и затем три дня — на воде. А ведь надо было еще работать! Как? Они и сами после удивлялись. От непосильного труда опухали руки и ноги. Уставали так, что падали на короткий сон прямо у станков, на деревянные настилы без матрацев и одеял — в чем были. Холодно было так, что самые младшие писались — проснуться не было сил. А потом снова к станкам на 18 часов. Мастера и бригадиры, что из пожилых мужиков, смотрели на это сквозь слезы. Кто‑то под шумок подкладывал кусочек хлебушка, кто‑то подсовывал принесенную из дома сухую и чистую одежду. Деваться было некуда — война, и на ней не было взрослых и детей. Они были равны.
Досталось лиха и тем, кто жил в деревнях. Они и сегодня, вспоминая те годы, плачут. Женщины и дети. Пахали на себе и на коровах, если те еще оставались. Летом в поле, осенью на уборке. Зимой в холодных элеваторах. Ели картошку, весной собирали кандык и черемшу. Кружка молока на столе считалась настоящим пиром.
В семье Марии Сергеевны Медведевой после ухода отца и брата на фронт осталось пятеро детей. Она старшая, в 16 лет пошла работать на эвакуированный завод — делали гранаты. За хорошую работу давали премию — ложка подсолнечного масла. Физический труд, не для девочки. К тому же, почти каждый день от усталости и потери внимания не обходилось без травм на рубке проволоки, рубили себе пальцы. Вспоминала, как утром мама будила ее на смену, а она не могла встать, потому что руки и ноги болели, отлежаться и выспаться за короткие часы было просто нереально. А тут еще и делянки с картошкой в поле, не ближний свет, а семью не оставить без помощи. Копали сотки лопатами, а потом на себе перетаскивали мешки. Вот так себя и подломили, вытирает слезы Мария Сергеевна — тяжело такое вспоминать даже спустя годы.
Выкачивали впустую
За три года плена не успевшая эвакуироваться с семьей маленькая Дуся успела побывать в четырех концлагерях. Позже Евдокия Феоктистовна Метленко, уже после переезда в алтайское село Новая Чемровка, расскажет о том, что самым страшным для нее за то время стала тюрьма, в которой из детей почти впустую фашисты выкачивали кровь для своих раненых солдат. С ними даже не считались, после процедур оставляли на полу, выживешь — твое счастье. Правда, спорное, увидев тех, кто очнулся и начал ходить, немцы тут же снова отправляли на операционный стол. Кормили только репой, даже баланды не давали. Дети были расходным материалом, их так и записывали, их не пересчитывали. Дусе повезло, ее освободили наши войска, она выжила. Но до сих пор не понимает — как, и в ночных кошмарах она долго еще видела и концлагеря, и тюрьму с ее жуткими операционными.
Кто такие „наши“?
Войну не ждали. Да, о ней говорили полушепотом на кухнях в коммуналках, втихаря молились по ночам Божьей матери, чтобы ее, проклятой, не было… Втихаря, потому что за это и срок могли дать, но многие продолжали тайно хранить с революционных времен иконы. Вот и баба Таня, перед отъездом на дачу из Ленинграда в Стрельну, первым делом на дно чемодана уложила иконку. Ее старшему внуку Юрке шесть лет, младшему Альке — три. Дочь овдовела, так что обязанности главы семейства она с полной ответственностью взяла на себя. Прибыли в дачный поселок 21 июня 1941‑го. А уже через две недели начались первые бомбежки, по поселку потянулись вереницы отступающих наших войск. Два с половиной месяца баба Таня безуспешно металась среди домиков в поисках хоть какого‑то транспорта, чтобы вернуться в Ленинград, ехать‑то всего 30 километров. Но на двух женщин и мальчишек никто уже не обращал внимания. А потом было затишье, а потом… Пришли они: немцы и финны. Их выгнали из домов прикладами, погрузили на машины в считанные часы и увезли. Куда — не говорили… Вещи брать с собой запретили, только и спрятала баба Таня за пазуху иконку, да Алька вцепился в любимую игрушку — обезьянку на веревке. Ее потом тоже отнимут.
Детская память особенная, Алька за три с половиной года оккупации ловко начнет переводить с немецкого. Будет приставать к бабушке с вопросами: „Кто такие „наши“, и почему их надо ждать?“. Уже потом, после войны, баба Таня приведет свою внучку на место, где они выживали. Это был лагерь военнопленных под Псковом. Гражданских пленных поселили в бараки по соседству для хозработ. Длинные автоматные очереди и лай собак слышали каждый день, а еще длинная труба крематория едко дымила…
…Когда в июле 1944‑го начались бои за Псков, дочь бабы Тани, Зинаида, ушла в лес на несколько дней. К этому времени немцы отпустили их „на вольное поселение“, сняли колючку с периметра, дали больше возможности передвигаться днем. Тогда‑то Зина и начала свою борьбу, связалась с партизанами, передавала им сведения о железнодорожной развязке и несколько раз переходила линию фронта, чтобы передать информацию для летчиков полка „Нормандия — Неман“. А дома, если так можно назвать лагерный барак, прижимая к груди лик Богородицы, ее ждали мать и два сына.
Когда их снова начали сгонять для погрузки, они испугались. Удалось спрятаться в брошенных еще три года назад окопах. Там и пролежали всю ночь, „любуясь“ трассирующими молниями, разрезающими небо, вздрагивая от взрывов и дрожа от холода. Алька просил есть, теребил бабушку за рукав и снова спрашивал: „А они — наши — добрые? А наш дом — он какой?“. Юрка супился и после каждого взрыва грозил кулаком десятилетнего ребенка полыхающему небу.
Утром придут наши, накормят и пойдут дальше на запад. Вернется с задания и Зина, в ее руке будет зажата медаль „За отвагу“. Они долго будут решать, что делать. Попытаются вернуться в Ленинград, пройдут десятки километров по лесам и болотам, побираясь на хуторах. Но в Стрельне им скажут, что дом их на Петроградской стороне разбит, и в город их не пустят — из пленных же. Той же дорогой вернулись в Псков. Там и осели. Алька долго еще не понимал, почему им нельзя домой, на пару с братом собирал по лесам разбросанное оружие, однажды чуть не подорвал дом, за что от бабы Тани получил изрядную взбучку. Обо всем этом ни Алька, ни его брат, ни обе бабушки специально рассказывать особо не любили, но всегда вспоминали о войне за праздничным столом 9 мая, на котором непременно была вареная в мундире картошка, черный хлеб и капуста, а еще та самая заветная иконка. Видимо, в память о том, как выжили.
Непонятные шары
Обычно дети запоминают на всю жизнь либо очень счастливые моменты, либо страшные. Воспоминания могут быть обрывистыми, даже искаженными, в зависимости от личного восприятия взрослого и, порой, жестокого мира. Оттого и ценна сегодня память детей войны.
Серафима Ивановна Солодовникова вспоминала, как началась война.
— Мы плавали, и вдруг увидели какой‑то самолет, который что‑то сбрасывал вниз. Я по своей наивности сначала думала, что это какие‑то непонятные шары, начала их считать. Через несколько мгновений прозвучали оглушительные взрывы. Это была первая бомбежка в моей жизни. Мы все очень испугались, ничего не поняв, быстро оделись и бегом домой. Потом мы впервые увидели „рамку“ — так потом называли немецкий самолет-разведчик. А уже дома мы все узнали, что началась война…
А вот еще одно воспоминание Нины Михайловны Булучевой:
— Мне было 11 лет, когда немцы захватили мою родную деревню. Когда немцы стали приближаться, мы вместе со всеми жителями деревни стали эвакуироваться. Кто как уходил, и на лошадях ехали, и пешком шли. Вскоре на машинах и мотоциклах в деревню въехали немцы. Было очень страшно, а они вели себя как хозяева. Ходили по домам, выселяли жильцов в сараи, хлева и бани. Собирали продукты; хлеб, молоко, сметану, творог и яйца…
А еще война породила самый жуткий детский страх — потерять маму и остаться в аду в одиночестве.
— Я никогда не забуду страх, что мама может упасть и мы останемся одни, — вспоминала Броня Цодиковна Славина. — В первую же ночь войны маму вызвали на работу, нужно было оформлять расчеты уходящим на фронт мужчинам, и мы с сестрой остались дома одни. Наш город бомбили в первую же ночь. Я помню, как мы сидели, прижавшись друг к другу, и при разрывах бомб звякала ручка от шкафа. Было очень страшно. После этого мама не оставляла нас одних, забирала с собой на работу. Бомбили каждую ночь. Был июль, тепло, и ночевать уходили на кладбище, надеясь, что кладбище бомбить не будут…
Дети и война — два слова, которые здравому человеку трудно представить вместе, и то, с чем пришлось им столкнуться тогда, невозможно допустить. Это тот самый случай, когда история не должна повторяться.
P. S.
К детям войны в нашем регионе относятся граждане России, родившиеся в период с 1 января 1928 года по 3 сентября 1945 года и проживающие на территории Алтайского края. По поручению губернатора Алтайского края Виктора Томенко, в этом году „детям войны“ к юбилею Победы выплатят по 5 000 рублей в беззаявительном порядке. В Бийске, Бийском и Солтонском районах сегодня проживает 7 323 человека, имеющих статус „дети войны“.
Они очень сильные люди. Помимо пережитых лишений, на их плечи после войны легли строительство разрушенных городов и новых железных дорог, поднятие целины, возведение электростанций. Именно они построили для нас будущее.
Марина Волкова