Во время похо-рон мужа, жена слышала шепот из г-роба, но ей никто не верил. Открыли крышку через несколько лет и побледнели от увиденного…
Они были крайне неподходящей парой.
Он – довольно высокого роста, с каким-то нелепым лицом, длинным, точно лошадиная морда. С вечной мечтательной улыбкой, при которой обнажались крупные зубы. Всегда чрезмерно отросшие, растрепанные волосы, сутулость и руки, в которых было мало сил... Словом, когда Валентина называли «человеком не от мира сего», то попадали в точку.
Но если говорить о вечном противостоянии «физиков» и «лириков», то по профессии своей Валентин относился скорее к физикам – он был инженером. Лирика же была его сутью, распространялась и на его работу, в результате чего карьера ему не светила.
Пять дней в неделю Валентин сидел в проектно-конструкторском отделе.С обязанностями своими он справлялся разве что немного хуже других инженеров, так что увольнение ему не грозило.
Но каждую свободную минуту он чертил и набрасывал что-то «для себя».К этому относились снисходительно. В конце концов, ни для кого здесь завод, к которому относился ПКО – не являлся смыслом жизни. Одна из коллег Валентина была страстно увлечена дачей – и подоконники в рабочем кабинете заставляла стаканчиками с рассадой. Другой мужчина пел – вне работы был звездой вокального коллектива. Третий увлекался видеосъемкой, четвертая сочиняла стихи...Другое дело, что все они гордились своими успехами и рады были их продемонстрировать
.Валентин же, когда его по-первости спрашивали, над чем он работает – улыбался, в очередной раз обнажая крупные желтоватые зубы и неизменно отвечал:
- Так, пустое...
Потом и спрашивать перестали. Но заметили, что, отдаваясь своему занятию, Валентин и в столовую ходить забывал. И сердобольные женщины варили ему на плитке (в закутке, отгороженном шкафом, была у них кухня) суп из рыбных консервов или жарили яичницу.
- Валя, ты и так доходяга – скоро будешь про анекдоты про дистрофиков вполне подходить. Ешь давай, а то потом скажут, что наш отдел тебя уморил, всю кро-вушку выпил.., – говорили тетки.
А самая старшая из коллег, Нина Терентьевна, по-матерински расспрашивала:
- Чем тебя жена-то дома кормит? Пришли ее ко мне, я ее пироги печь научу... Знаешь, какая у тебя тогда морда лица будет? Во!
Валентин улыбался так мечтательно, словно он был бродячим менестрелем из сказки и речь шла о принцессе.
- Моя жена – это... Она просто чудо.
Чудо работало продавщицей в маленьком обувном магазине. Когда-то это здание было рестораном, но отошла эпоха, ресторан оказался невостребованным. И здесь открылось множество магазинчиков – в основном, на втором этаже – в большом зале с лепниной и высокими потолками. На первом же этаже торговых точек было всего две – в одном месте продавали обувь, а напротив – восточные товары.
Чудо по имени Аня являлось полной противоположностью своему долговязому нескладному мужу. Женщина невысокого роста, пухленькая, не отличавшаяся особой красотой, но вся какая-то домашняя, уютная. У нее было полно постоянных покупателей, которые вели себя по дружески. А она всех их помнила – и не только их самих, но и все мелкие подробности их жизни, о которых они рассказывали ей, выбирая обувь.
Они называли ее Анечкой, а она откладывала туфли срок второго размера для Ларисы Львовны или босоножки на широкую ногу для Марьи Кузьминичны – и звонила потом, у нее все их номера были записаны.
- Придите, померьте, как будто специально для вас привезли...
Анна дружила и с продавщицей Мариной из «восточного отдела», иногда заходила туда просто полюбоваться красивыми вещичками – всеми этими шелковыми халатиками, фарфоровыми чашками, украшениями, подставками для благовоний.
Но чаще Марина, когда у них был обеденный перерыв (официально его не имелось, но женщины выкраивали себе полчаса) заглядывала к товарке с толикой развесного чая или кофе. Сами названия манили «1001 ночь» или «Брызги шампанского» или что-нибудь в этом духе. И те минуты, когда Аня с Мариной, опустив жалюзи, чтобы их никто не увидел, пили чай и трепались обо всем на свете – были для них самыми отрадными в течение долгого, наполненного трудом дня.
Аня не была создана для роли рабочей лошадки, но ей пришлось стать Той, Кто Везет на Себе домашний быт. Валентин не умел абсолютно ничего из того, что мужчины, кажется, умеют с рождения. Даже гвоздь ему не стоило давать забить – если, конечно, не хочешь потом ехать с ним в травматологию – делать рентген ушибленных побагровевших пальцев.
В тесной «хрущевке» Валентин захватил себе самое маленькое и неудобное помещение – чулан, и превратил его в свою мастерскую. Если бы туда помещалось кресло – он бы там и жил. Спал бы сидя. В чулане горела настольная лампа, а Валентин все собирал что-то – непонятное Ане, но, очевидно, требовавшее ювелирной внимательности к деталям, потому что муж работал с пинцетом и лупой.
А всё остальное в доме – начиная от приготовления ужина и кончая поиском мастера для прорвавшейся трубы – было на плечах Ани, отнюдь не широких и не крепких.
Мало того, на Ане была еще и дача! Все говорили ей, что, имея такого мужа, о садовых делах нужно забыть. Куда там! Машины в семье отродясь не водилось, и все тяжелое и не очень – на дачу и оттуда - Аня носила сама.
Но это для женщины была отрада. В отпуск Аня с мужем не ездили никуда и никогда – денег в семье всегда было в обрез. И Аня находила счастье в том, чтобы улучить среди дачных забот минутку, лечь на землю, раскинув руки, этакой морской звездочкой, и стать беззаботной, как те облака, что плыли над головой, как те бабочки, как та трава...Голубое небо летело на Аню, и она снова чувствовала себя маленькой девочкой, у которой нет других дел и обязанностей, как открывать для себя мир и восхищаться им.
Самые близкие подруги сначала намекали, а потом и в открытую говорили Ане, что ей стоит расстаться с Валентином. Запросы у нее невелики, и мужика, у которого руки растут из нужного места – она уж точно себе найдет. А тот, в свою очередь, оценит миловидную женщину – такую хозяйственную, неутомимую, уступчивую.
- Не пьет и не бьет – это все-таки слишком мало для семейного счастья. А о твоем Валентине больше и сказать нечего хорошего, – говорили подруги.
Аня же словно руководствовалась вековечным женским припевом «Он без меня пропадет». И семья держалась.
Мало того, у Ани и Валентина даже родилась дочь. Еще задолго до того, как подобные имена вошли в моду, родители назвали ее Фросей. Девочка не была особо похожа ни на мать, ни – слава Богу – на отца. Своя собственная. Темноволосая с такими внимательными глазами, что казалось – она все понимает, и заговорит раньше времени.
Однако, Фрося не заговорила вообще. Слышать она слышала, но молчала. Со временем научилась знаками показывать – чего она хочет и что ее тревожит. Валентин называл дочь «неземным созданием», гладил по голове, и ей единственной разрешал присутствовать у себя в мастерской.
Аня же дочь упустила – за тысячею дел сочла, что это обычное отставание, что всё пройдет само собой. И спохватилась тогда, когда Фросе пора было идти в школу, а в обычное учебное заведение ее отказались брать категорически..
Несколько дней Аня плакала, каз-нила себя. До этого она платила соседке, которая сидела с девочкой и заменила Фросе любимую бабушку. Соседка ей и книжки читала, и разговаривала с малышкой за двоих, и так же как мать, не приняла всерьез проблему.
Может быть, если бы они забили тревогу раньше...
А так пришлось идти в школу № 5, для глухонемых, которая Фросе не совсем подходила – слух у девочки нисколько не пострадал. Фрося научилась читать и писать, освоила язык жестов, но с домашними общалась иначе . Слушала, что ей говорят родители, а ответы писала на листке. В кармане халатика у нее всегда лежали блокнот и ручка.
Когда Фрося подросла, ей все чаще не хотелось идти в школу. Та работала по принципу пятидневки. Пять дней учишься и живешь в интернате – на выходные уходишь домой.В блокноте замелькали слова «там скучно», «не пойду», «я другая» и «заберите меня».
- Скоро, – обещал дочери Валентин, – Ты не заметишь, как быстро пролетят школьные годы...
Фрося фыркала и сердито отворачивалась. Валентин с беспомощным видом спрашивал жену:
- Аня, а может и правда – заберем ее?
- Куда?
- Домой. Она очень любит сидеть дома, даже одна. Книжки будет читать. С книгами даже без школьного образования можно вырасти умным человеком.
Аня давно привыкла говорить с мужем так, как будто он был младше ее дочери.
- Кто нам с тобой это позволит? – спрашивала она, – Девочку просто отберут – и тогда она уже попадет не в интернат, а в детский дом. Причем для ребят, которые с серьезными нарушениями. Если бы у нас были деньги – мы могли бы лечить Фроську, может, даже не у нас в стране, а где-нибудь заграницей.
Валентин беспомощно разводил руками. Деньги существовали для него где-то в параллельной вселенной, и он не знал, как можно с ними пересечься, ухватить хоть немного. Карточку, на которую ему переводили зарплату, он давным-давно отдал жене. Аня выдавала мужу наличку – на дорогу и на столовую, в которую он почти никогда не ходил.
Сейчас Валентин смутно чувствовал, что Аня обвиняет его, в том, что они не живут «как все люди», что у них нет ни копейки на черный день. Короче, в том, что он зарабатывает недостаточно.
Он сидел, подперев голову рукой и выглядел настолько убитым горем, что хоть статую с него лепи. «Несчастный человек». Аня не выдержала и махнула рукой – мол, ладно, иди к себе.
И Валентин ушел в мастерскую. Аня тоже ушла в ванную. И ревела там два часа, включив воду, чтобы домашние ничего не слышали. Когда же на душе стало чуть полегче, и она вышла, то увидела Фросю, которая сидела в крошечном коридорчике на корточках и ждала мать. Значит, слышала.
- Что твой папа все время мастерит? – спросила Аня только для того, чтобы не молчать, чтобы завязать какой-нибудь разговор, – Ты же у него была, он тебе рассказывал, наверное, чем он там занимается.
Фрося немедленно вытащила обтрепанный свой блокнотик, котором уже не хватало многих страниц и написала: «Папа делает радио».
- Что? – не поверила Аня, – Зачем ему это? Радио сейчас нужно только шоферам, песенки в дороге слушать... В любом магазине можно купить за копейки приемник. Это папа тебе просто так сказал. Неправду.
Фрося покачала головой и написала: «Это особое радио».
- Чем же особое?
Дочь молчала.
- А, я поняла... Это ваш секрет...Ты обещала никому не рассказывать. Знаешь, однажды твой папа своим ничегонеделаньем доведет меня до того, что я загляну в его чулан и выкину все железки...
Фрося схватила ее за руку. Выражение лица у дочери было умоляющим. Фрося была еще мала. Она не понимала – обещание матери «все выкинуть» - ни что иное, как пустая угроза. Просто мать устала. Отчаянно устала.
«Нельзя выкидывать, – писала Фрося, – Это особое радио. По нему с нами разговаривают ме-ртвые».
- Чего-о-о?
И Аня, которая никогда ни с кем не ругалась, несколькими шагами пересекла большую комнату, «залу» – как называли ее соседи. И вломилась в чулан, хотя Фрося умоляюще прижимала к груди руки.
- Вот что, – сказала Аня безмерно удивленному ее появлением мужу, – Я не знаю, чего ты тут изобретаешь, но не морочь девке голову! Если у тебя самого поехала крыша, то хоть одно доброе дело в своей жизни сделай – скрой это от ребенка, не своди ее с ума. Она тебя любит, она поверит во что угодно. Господи, да если она про это всё в школе расскажет – ее оттуда попросят. В одном ду-рдоме с Фроськой лежать будете...
Все выходные Фрося не разговаривала с матерью, а в воскресенье попросила отвести ее в интернат чуть ли не с утра. Аня понимала, что дочь на нее обиделась, но до этой минуты не знала, что чувство это настолько глубоко. Оставалось надеяться на целительную силу времени. Может быть, к следующей пятнице, когда девочка вернется домой – она уже обо всем позабудет.
Ане хотелось сделать дочке что-то приятное. Лишней копейки на подарок как всегда не нашлось. Мать готова уже была залезть в ту сумму, что лежала на кредитной карте, но потом ей в голову пришло кое-что иное.
Фрося, давай запишем тебя в какой-нибудь кружок, – сказала Аня дочери, когда та вышла к ней в вестибюле школы, – Я или папа будем приезжать за тобой и провожать на занятия.
Продолжение следует