"Это была обычная зима, суровая, как всегда. Морозы такие, что и дыхание белеет на стенах избы. Мы к такому привычные — у нас и не бывает иначе. Но в тот год, в шестьдесят пятом, случилось то, чего у нас прежде не бывало. Сначала река, что век за веком текла в одну сторону, вдруг пошла вспять. Сама по себе, без шума, без треска льда, просто однажды утром увидела я, что вода не туда идёт. А потом... Потом дети в ней исчезли. И вернулись, не такими как были. Никто с ними не говорил о том, что с ними случилось. Да и не надо было — по ним и так всё видно было. Много лет прошло, а я до сих пор всё помню, как будто вчера было. И больше никто об этом не вспоминал. Только я."
"Посёлок у нас был маленький, на отшибе, километров сто до ближайшего города. Звали его просто — Озёрный. Хотя никакого озера рядом не было, одна только река, быстрая и мутная, с узкими берегами, где и коровы не паслись. Мы жили как все: днём на ферме, вечером дома. Радио трещало про кукурузу, про космос, про Вьетнам. Но нам до того дела мало. Главное — чтобы молоко сдавали вовремя и чтобы свет не отключали.
Ферма у нас была с полвека, ещё до войны построили. Кирпичная, с низкими потолками и запахом на всю жизнь. Я с детства там, как мать, как бабка. Всё одно: рано вставать, коров доить, навоз чистить. Весной проще, а зимой — не разогнуться. Но в шестьдесят пятом зима выдалась не просто морозной. Она была будто застыла во времени.
Февраль начался с минус сорока, и не отпускало. Две недели мороз, как стекло. Река стояла, как и всегда зимой, подо льдом. Мы на лёд не ходили — у нас по берегам трещины бывают, лёд коварный. Но вдруг с середины месяца что-то переменилось.
Однажды утром вышла я коров выпускать на минуту подышать. Смотрю — дым над рекой. Туман такой, как летом над болотом бывает, только морозный. И в этот туман вода идёт. Не в ту сторону. Я сперва глазам не поверила. Постояла, посмотрела. Подумала, что показалось. Но нет. Всё как обычно — только вода не туда.
Сказала я про это соседке, Марье Ивановне. Она старше меня, всё знает. Посмотрела и говорит: "Да, идёт вспять". Пожала плечами и ушла. Думаю — мало ли что, может, течение как повернулось. Молчу дальше. Но к вечеру и другие стали замечать. У реки собрались мужики, стояли, курили, переглядывались. Ничего не говорили.
А потом вода поднялась. Не сильно, может, на четверть ладони. Но не растаяло ничего, мороз всё тот же. И с водой пошли странности.
Через три дня лёд на середине реки треснул. Не как обычно весной — а будто изнутри кто-то давит. Лёд не ушёл, но в прорези стали появляться куски железа. Я видела сама: пластина ржавая, похожая на крышку от старого бака. Потом какая-то шестерёнка, как у трактора. Мужики вытащили — тяжёлая, промёрзшая насквозь, но будто новее, чем должна быть. Без ржавчины.
Все думали, что это остатки техники — может, когда-то в реку скинули что. Но никто не помнил, чтобы у нас тут технику топили. Да и не могли. Река у нас неглубокая, мы её знали, как свои пять пальцев.
Скоро предметов стало больше. Болты, трубы, железки странные, не как наши. Всё молча собирали и в сарае складывали. Никто не спорил, не гадал, только удивлялись, что откуда.
Прошло дней пять, когда я их увидела. Трое детей, наши, из деревни. Витёк, Ленка и Серёжа. Пошли к реке утром, будто играть. Я шла с фермы, видела их, кидали палки в воду. А потом вдруг они зашли на лёд. Кричать не стала — подумала, лёд крепкий. Смотрю — идут к трещине. А потом — прямо в воду. Как вошли — и всё. Я к берегу побежала, только следы на льду остались, а детей нет.
Крик подняли. Мужики сбежались, искать стали. День искали, ничего. Воду трогали — ледяная. Сети бросали — пусто. Воды много, но не унесло бы. Река-то стоячая почти.
На третий день перестали искать. Все молчали. Мать Витька сидела у окна, не плакала даже. Только смотрела.
Через неделю они вернулись. Сами. Тихо, ночью. Я опять шла утром с фермы, смотрю — трое идут по улице. Узнала сразу, только не те они были. Высокие, лица другие. Не чужие, но не дети. Глаза как у взрослых. И молчали.
Зашли по домам, к своим. Мать Витька не закричала, не обняла. Только дверь открыла и впустила. Соседи стали спрашивать, что да как — а они не говорят. Ни слова. Только ходят по делам. На второй день Витька уже у деда в сарае пилу точил. Ленка с матерью на огороде копалась, Серёжа в клубе радио чинил.
Будто и не было ничего.
Про реку больше никто не говорил. Она обратно пошла, как и прежде. Железо из воды больше не выходило. Лёд затянулся, туман исчез. Всё стало, как было. Только дети те — уже не дети. За месяц Ленка выросла, как взрослая баба. Витька с мужиками дрова таскал, а Серёжа письмо в город подал — уехал потом. Никто не вспоминал больше. И я молчала. Только ночью, бывало, проснусь — и думаю: куда они ходили? И что оттуда принесли?
Но никто не спрашивал. У нас не принято.
Через год после этого речка пересохла. Совсем. Стала мелкая, грязная. И железо больше не находили. А дети те — выросли быстро, рано ушли. Витька на севера, Ленка замуж, Серёжа и вовсе пропал. Их как будто не было.
Я одна помню. Река вспять шла. И в ней что-то было. Не злое. Но не наше.
Вот и всё."
Что думаете?