Даже если рая не существует, ушедшие мамы всё равно превращаются в ангелов и оберегают своих детей.
Моя мама считает своим ангелом-хранителем свою мать, Катерину Даниловну. Она обращается к ней в трудные минуты жизни, общается через вещие сны и утверждает, что время от времени ощущает её присутствие рядом. И лично я не сомневаюсь, что так и есть.
Одной моей знакомой в канун дня рождения всегда снится покойная мама. Поздравив дочь, она в общих чертах рассказывает, как пройдёт для неё следующий год, где «подстелить соломки», на что обратить внимание. Не всё сбывается из предсказанного, но моя знакомая уверена, что благодаря маминым подсказкам она, не замечая, корректирует свою жизнь, и та меняется, вразрез предсказанному.
История, которую я расскажу вам сегодня, тоже вполне себе доказательство, что и после смерти, даже неродная мать, чувствует соль каждой слезинки своей дочери. Читайте, кому интересно.
Большинство из нас не помнит своего раннего детства, скажем, до двух лет. Об этом периоде нам рассказывают умилительные фотографии из семейного альбома и комментарии родителей: «Вот тут ты первый день дома, тебе семь дней. А это твой первый шажок...» Наташа не имела ни воспоминаний, ни фотографий своего младенчества. Она будто сразу появилась двухлетней в квартире, пахнущей недавним ремонтом, в окружении мамы и папы.
Позже ей объяснили отсутствие фотографий утерей при переезде. "У нас тогда целая коробка пропала с книгами и альбомом "Наш ребёнок". Очень обидно," - говорила мама Наташе - уже школьнице. Да, обидно, но не катастрофично, поскольку к этому времени семья нажила два альбома счастливых воспоминаний. Вот малютка Наташа в костюме снежинки в детском саду. Вот вместе с мамой лепит снеговика. А это они все трое на море - смеются и ловят волну.
В жизни Наташи ещё были нюансы. Например, ерундовый — мама её родила в тридцать пять лет, хотя замуж вышла в двадцать четыре. Довольно поздно для первого ребёнка. Ещё Наташу не особенно признавала единственная бабушка - Зинаида Ивановна. Она никогда ей ничего не дарила. При приближении дня рождения внучки вручала невестке десять рублей: «Купи, что посчитаешь нужным». А на сам праздник могла не прийти, сказавшись больной.
Проводила с Наташей время только в случае крайней необходимости, хотя два других внука бывали у неё постоянно. Наташина мама, Ольга Семёновна, поспешила развеять недоумение дочки:
«Зинаида Ивановна вырастила двоих сыновей. Муж у неё был ветреный и не особенно помогал, а потом вообще ушёл к другой женщине. Ей довелось нянчить внуков-погодок. К тому времени, когда ты родилась, она ужасно устала заниматься детьми. Да, старших внуков твоя бабушка принимает, но лишь потому, что они привыкли бывать в её доме. Не откажешь. Вот если бы были живы мои родители, они бы тебя очень любили. Но, увы. Они умерли друг за другом незадолго до того, когда ты у меня появилась. Ты, доченька, не расстраивайся. Я люблю тебя за себя и за сто бабушек разом».
Наташе иногда казалось, что мама любит её и за папу — не слишком ласкового к ней человека. Геннадий Юрьевич никогда не ругал дочь, не давал поручений. Но разговаривал с ней только, если она сама обращалась. Молча морщился, как от боли, при виде троек в её дневнике. Наташа очень старалась, но почему-то не успевала писать диктант вместе с классом, плохо запоминала стихи (проблемка с детского сада), путалась в решении простейших задач.
«У девочки лёгкая отсталость в развитии, не мешающая быть обычной в быту, но требующая специальной программы в учёбе», — сделали вывод умные врачи и педагоги.
Коррекционные классы не в каждой школе имелись, и в них скорее можно было отупеть, чем поумнеть. В районе-новостройке второй год шествовал проект, рассчитанный на таких детей, как Наташа, «обычных в быту», но нуждавшихся в специальной программе. Ольга Семёновна сумела добиться, чтобы Наташу приняли во второй класс (в обычной школе она кое-как перешла в третий). Здесь, не вешая ярлыков, медленно, но верно обучали и развивали ребят так, чтобы они не чувствовали себя «слегка уо».
На дом уроков не задавали, но в школе Наташа находилась весь день. С большим удовольствием! После обеда занималась в танцевальном кружке и студии «Слово» — педагог читал вслух интересный рассказ и учил ребят рассуждать о прочитанном. В личном дневнике чтения можно было как написать своё отношение к героям, так и изобразить — хоть мастерски, хоть калякой-малякой, но искренне. Наташа стала успешной ученицей.
Педагоги называли её "наша звёздочка." Папа не осчастливился, а вот мама дочкой гордилась. У Наташи были подруги, но ближе всех для неё оставалась мама. Они много разговаривали. Не было темы, от которой бы Ольга Семёновна отмахнулась: «Подрастёшь — поймёшь». Наоборот, старалась, чтобы дочь поняла здесь и сейчас, из её уст. Матери хотелось, чтобы её слегка особенная дочь разбиралась в людях, в жизненных ситуациях и жила полноценно.
Вечером, как бы ни устала, Наташа не засыпала, пока не свершался обожаемый ею момент. Мама входила на цыпочках, садилась у изголовья. Наклонялась к ней и шептала, целуя в ушко: «Лёгкая, как пёрышко, румяная, как солнышко, ты моя лебёдушка». От неё всегда чудесно пахло — духами «Красный мак» или шампунем «Зелёное яблоко», ванилью, если пекла печенье. А ещё — мамой. Это не объяснить.
Конечно, и папа был важен, но не Наташа его от себя отделяла, оставаясь маминой дочкой. Геннадий Юрьевич много работал для семьи. Уважал свою мать. Отстранённо держался со старшим братом. Очень любил жену. И дочку. Наверное. По крайней мере, старался не обижать. Проходили год за годом. Родителям Наташи исполнилось сто лет на двоих. А ей — шестнадцать. Она училась в восьмом — выпускном для коррекционного проекта классе. Дальнейший путь был тоже намечен.
Наташа поступит в училище и выучится на швею. Можно в ателье работать или в точке по ремонту одежды — были такие в советское время, например, при химчистках. Шить простое, штопать, вышивать у Наташи уже получалось прилично. Неожиданно включившись в дочкины планы, отец подарил ей швейную машинку «Чайка». Но на радостное «спасибо, папочка» сухо сказал: «Матери поклонись. Без неё неизвестно, где бы ты, Натка, была».
Уловив какой-то скрытый, неприятный намёк, «слегка отсталая девочка» не запнулась с ответом: «Я, папа, с этим поклоном живу. Если бы мы втроём оказались в пустыне, я бы свой последний глоток воды маме отдала». Вроде не оскорбила, но утёрла родителя. Но в общем и целом жили они ровно, и казалось, что уж их семье точно не грозят «погодные изменения».
Наверное, «не вдруг» Геннадий Юрьевич охладел к жене. Стал и с ней молчалив. Отменил многолетний ритуал — поцелуй при встрече. Настолько не спешил с работы домой, что заявлялся в полночь. Под невнятным предлогом уходил в выходные. Так длилось не менее полугода. Если родители и разбирали свои отношения, то не при дочери — конфликтов Наташа не слышала.
Но видела, как сильно похудела и даже постарела её мама. Лицо серое, синева под глазами. Неужели она нездорова и поэтому от неё пахнет лекарством, когда она наклоняется к ней перед сном, чтобы шепнуть: «Лёгкая, как пёрышко...» Наташа пыталась разделить печаль матери, просила сходить к врачу, выражала готовность поговорить с отцом, но нарвалась на резкость, чего никогда не случалось.
«Не лезь мне, Ната, под кожу. Не смей говорить с отцом. Ты многого, детка, не знаешь. Пожалуйста, учись постарательней. У тебя экзамены на носу. А у врача я была, не беспокойся», — сказала ей мать.
Однажды, в канун выходного, отец не пришёл ночевать и на другой день не появился. Наташа всполошилась: «Надо папу искать!»
«Не иголка. Отыщется. Может, у приятеля заночевал», — ответила Ольга Семёновна, а у самой задёргалось веко.
«У приятелей только подростки ночуют, а не семейные дядьки!» — возразила Наташа.
А мать усмехнулась: «Бывают такие приятели, что и семейному отказать невозможно».
До дочки дошло: «Мама, ты про измену? Думаешь он тебе изменяет?!»
«Несомненно. И неотвратимо серьёзно», — ответила Ольга Семёновна.
Геннадий Юрьевич так и не пришёл. Он позвонил. Трубку взяла Наташа: «Папа, ты где? Маму позвать?»
«Не надо. Скажи ей, что я с неделю у матери поживу. Приболела она», — глухо ответил отец и в трубке пошли гудки.
«Мама, всё разъяснилось! Папа у бабушки. Она заболела», — с надеждой приободрить мать сообщила Наташа.
«Да-да. Так я и думала», — кивнула Ольга Семёновна и через минуту добавила, оживлённо: «Собирайся. Я давно не была в парикмахерской, и тебе, взрослой девочке, хватит бегать с косичкой».
Из парикмахерской они вышли красивыми и обновлёнными. Ольге Семёновне освежили стрижку, закрасили седину. Наташе мастер порекомендовала дерзко короткую причёску «гарсон» и не ошиблась. Сразу подчеркнулись брови, заиграли глаза. Худоба фигуры теперь казалась стильной. Из неуклюжей девочки-подростка Наташа преобразилась в юную, весьма симпатичную девушку.
«Теперь — на барахолку! Новой Наташе — новый наряд!» — весело скомандовала Ольга Семёновна.
Дочка обрадовалась: «Ты премию получила, мама?»
«Я с понедельника в отпуске, так что получила не только зарплату», — объяснила ей мать.
В таком месте впервые, девушка и не знала, что на свете бывает столько модной, красивой одежды. Правда, цены кусались. Но Ольга Семёновна, вдруг море по колено, тратилась налево-направо. Исключительно на Наташу. Всего накупили: от набора белья «неделька» до ярко-красной куртки на осень. С полными пакетами зашли пообедать в кафе.
Дневным гостям предлагалась обычная зона, но, сунув официанту «трояк», Ольга Семёновна затребовала отдельную кабинку и «чтобы никто не мешал!». Дав дочке спокойно поесть, а сама лишь поковырявшись в салате, она заговорила о материальном. Например, что у них трёхкомнатная квартира потому, что однокомнатную, полученную отцом, они сплюсовали с двухкомнатным жильём её умерших родителей и в случае чего - именно Наташа основная хозяйка метров.
«Ни в чём не уступай, своё отстаивай. Исполнится 18 лет, получишь страховые 500 рублей — я много лет взносы плачу, чтобы ты была с денежкой. Отцу ни копеечки не давай. Свидетельство об окончании восьмилетки ты получишь, как в обычной школе, но с приложением в виде справки. В ней укажут, что училась ты в коррекционном классе по специальной программе. Этого не стыдись. В училище будешь поступать, а потом на работу устраиваться — держись спокойно, уверенно...»
Много странного внушала дочери Ольга Семёновна, напугав её до смерти.
«Мамочка, ты так говоришь, будто я останусь одна. А ты где будешь?» — всхлипнула девочка.
Мать сжала ей руку, посмотрела в глаза, согревая и успокаивая: «Да мало ли. Вдруг надумаю в санаторий уехать — здоровье поправить. Ты должна быть готова, Наташа. И, как бы ни перевернулся мир, помни, что ты для меня единственная и родная. Я тебя любила с той самой минуты, как взяла на руки. Ты была легче пёрышка, такой и осталась».
Ольга Семёновна умерла в первый же день, как вышла из отпуска. Она работала в паспортном столе. В обеденный перерыв, очень бледная, сказала коллегам, что не чувствует сердца — оно будто остановилось. Ей подали воды запить таблетку. Предложили вызвать скорую помощь. Но женщина не ответила. Руки бессильно упали, глаза закатились. В две минуты Наташиной мамы не стало. Осиротевшая дочь после похорон две недели пролежала пластом.
Геннадий Юрьевич, хоть и ошеломлённый, жил на два дома и отнюдь не у матери. Суетился возле Наташи, бегал в школу, встречался с учителями, чтобы девочке прогул не поставили. Сроду так в дела Наташины не вникал, а она, с трудом себя по кусочкам собрав, обвинение выдвинула отцу, и плевать ей было — грубо, не грубо.
Кричала шёпотом: «Это ты виноват. Твоё предательство остановило мамино сердце, а не ишемическая болезнь. Мама никогда на сердце не жаловалась. Она была доброй, красивой, весёлой. Любила тебя. Какого рожна тебе не хватало?»
Геннадий Юрьевич закурил - чего никогда в квартире не делал и вымолвил, как вытолкнул из себя: «Ребёнка мне не хватало. Родного ребёнка. Я расскажу тебе правду — может она даже твоё горе облегчит».
... Геннадий увидел Ольгу, выходящей из книжного магазина. Один взгляд, и он влюбился. Решился заговорить. Оля тоже почувствовала расположение к симпатичному парню. Стали встречаться. Месяц спустя Геннадий сделал ей предложение. И тогда девушка, глаза в глаза, открыла свою трагедию. Школьницей она пережила нападение пьяного негодяя. Его задержали и осудили. Девочку едва спасли. Но женское здоровье она утратила навсегда.
Другая бы о таком промолчала, а там, куда вывезет. Ольга честно призналась любимому, что ребёнка родить не сможет. Никогда. Но разве любовь слышит? Да и почему нельзя быть счастливыми без пелёнок и сопливых носов? И мать не смогла сына от опрометчивого шага остановить. Надеялась, что скоро разбегутся. Но нет! Супруги жили как голубки. Вдруг один за другим умерли родители Ольги.
Она затосковала и объявила мужу, что хочет взять ребёнка из детского дома. В нём ни одна клеточка не откликнулась, но согласился. Потому, как любил. Задумывали младенчика, но Оле приглянулась двухлетняя девочка по имени Наташа. В детдом она попала от матери-алкоголички. Та сама её принесла, замотанную в тряпьё и написала отказ. Нарушения в здоровье малышки имелись, но незначительные.
Наташа не умела говорить предложениями, была медлительной, пугливой, не проявляла интереса к игрушкам. «К нам многие ребятишки попадают такими, а то и похуже. Родительская любовь, хорошие условия всё исправят. Но вы, конечно, не торопитесь, подумайте», — говорила заведующая. В это время воспитатель привела Наташу к ней в кабинет. Подхватив девочку на руки, Ольга ахнула: «Лёгкая, как пёрышко!» И расстаться с ней не смогла.
Пока шло оформление, супруги нашли подходящий обмен и въехали в трёхкомнатную квартиру. Так им удалось скрыть тайну удочерения от посторонних. Оля сразу себя мамой Наташи почувствовала. Геннадий стал отцом вынужденно, а сам старшему брату завидовал с двумя наследниками. Когда оказалось, что приёмная дочь еле тянет учёбу в обычной школе, зачатки отцовских чувств в нём окончательно стёрлись.
Но жену Геннадий любил и материнством не мешал наслаждаться. С годами он к Наташе даже привык. Ну пусть учится по специальной программе. Пусть будет портнихой — вполне женская профессия. На этой волне он и швейную машинку купил. Смирение перед судьбой закончилось, когда он «случайно» изменил жене. Любовница — не юная и не вертихвостка, а серьёзная женщина тридцати семи лет, замужем не бывала и как-то сказала: «Геннадий, я безумно от тебя ребёнка хочу».
И это стало капканом. Беременность наступила быстро, и Геннадий понял, что жену разлюбил. Не домой хотелось идти, а ждать ребёнка вместе с любовницей. Ну и стал жить на два дома, держа в уме с Ольгой и Наташей расстаться. Трагичного поворота не предчувствовал, но что случилось, не исправить. Ещё Геннадий пообещал Наташе поддерживать, пока не встанет на ноги, и размена квартиры попросит только при особенных обстоятельствах. Например, если Наташа замуж не выйдет.
Геннадий Юрьевич говорил, а сам боялся бурной реакции от притихшей Наташи — отчаяния, крика, истерики. Но она сказала металлическим голосом: «Поняла. Я тебе не родная. Ты от меня отказался. Но для мамы моей я была единственной и самой родной. Такой и останусь, как и она для меня».
Постепенно так установилось, что Геннадий Юрьевич приходил к Наташе пару раз в месяц. Приносил продукты, некоторую сумму денег. Сам выправил ей пенсию по утере кормильца. Но глубоко не совался — его женщина последний месяц дохаживала, и у него дел было по горло. Надо было поторопиться с росписью, детское приданое приготовить, что в советское время давалось непросто. По сути Наташа одна зажила.
Но собралась с силами. Путь для неё был мамой намечен. Со своими «немного особенными» одноклассниками сдала экзамены. Лично она получила именно свидетельство об окончании восьмилетки — с оценками, как положено. Прошла медкомиссию и документы в училище отнесла. «Ярлычок» в бумагах имелся, но противопоказаний стать швеёй не наблюдалось, и её приняли. У Наташи всегда были подруги — из класса и со стороны. Например, и я с ней дружила.
А вот в училище её затравили. Неизвестно, кто нарушил конфиденциальность личных данных, но прозвища «уошница» и «отсталая» прилепились к Наташе, как пиявки, вытягивая из неё оптимизм и уверенность. «Активистки» травли подбили остальных рядом с ней не садиться, ничем не помогать и не заступаться, когда они ей «ума добавляют». Всё происходило так обидно и жёстко, что в одно не прекрасное утро Наташа в училище не пошла и на другой день тоже.
В общем, учёбу она бросила. У Геннадия Юрьевича как раз сын родился, и он деньги «бывшей дочери» стал высылать переводом. Звонил в конце недели. "Как дела?" "Нормально." Ну и ладненько. Его мать, Зинаида Ивановна, к Наташе сроду интереса не проявляла. Мы, её подружки, такие же пичужки, чирикали много, но толкового посоветовать не могли. Выдвигалась мысль вызвать обидчиц «стенка на стенку».
Наташа категорично отказалась: «Я туда всё равно не вернусь, а вас на учёт поставят. Я до будущего года дома побуду, стану взрослее, а там, может, в теплицу работать пойду — соседка мне подсказала».
«Ну, может, это и выход», — решили мы. Поболтали ещё о том о сём и ушли. О Наташе я всегда помнила, но заходила потом всего лишь раз или два. Звонила чаще. Но у меня учёба, маленькая сестрёнка, школьные дискотеки, а ей и говорить не о чем. Общение наше затухло. Прошло сколько-то месяцев, и до меня дошёл слух, что Наташа «превратилась в чудовище» — весить стала сто килограмм, и всё тело, лицо сыпью покрылись.
Поделилась с мамой, она травок разных дала для умывания — чистотел, череда. Но велела, прежде всего, гнать Наташу к врачу. Реальность оказалась хуже, чем я ожидала. Отёчная, огромная, с красным, шелушащимся лицом — такой мне Наташа открыла дверь. И у разных врачей она уже побывала — её Геннадий Юрьевич водил. Выявили нарушение обмена веществ, нейродермит, но помочь никак не могли. От некоторых лекарств даже хуже становилось.
Утирая слёзы, подружка говорила, что началось это с того, что ей юбка стала мала. Нашлась посвободнее. Потом другая. Чесаться начала, а вес прибывал. Врачи «делали, что могли», но при росте метр шестьдесят дошла Наташа до девяносто пяти килограмм. Из дома выходить перестала — от неё люди шарахались, подозревая заразное. Да и стыдилась сама себя. В полнейшем отчаянии она перестала поднимать трубку домашнего телефона и дверь кому-либо открывала редко.
«Может, тебя сглазили?» — спросила я, не особенно зная, что это такое. Но и к бабкам — колдовке, знахарке — Наташу возили. Словом, тупик. И я в нём Наташу оставила. Она попросила зря к ней не приходить. Сначала я сострадала и номер её набирала, но трубку подружка не брала. Я отступила. Не скажу точно, сколько прошло — два года, наверное. В школе я уже не училась. И вдруг мне Наташа звонит! Голос звонкий такой: «Ты что, мать, совсем меня позабыла?»
Я, конечно, догадалась, что ей стало полегче, да и человек ко всему привыкает. Например, и без ноги жить. Но дверь мне открыла «лёгкая, как пёрышко, румяная, как солнышко» лебёдушка Наташа!
Я до слёз расчувствовалась и пошутила: «У тебя что, фея-крёстная нашлась и расколдовала?»
Улыбаясь во весь рот, Наташа качнула головой: «Нет! Меня вылечила мама моя!»
«Та, которая умерла?» — тупо спросила я.
«А другой у меня нет. Только она ТАМ не мёртвая. Видит и знает, что со мной происходит», — на полном серьёзе объяснила Наташа. И рассказала про чудо.
В своих страданиях она до такой точки дошла, что на окна посматривала. Четвёртый этаж. Миг страха — и всё закончится. Но, слава богу, до греха она не дозрела. Надо сказать, что спала Наташа с фотографией Ольги Семёновны под подушкой. Разговаривала с ней перед сном, просила прощения за то, что не бывает на кладбище. И однажды взмолилась: «Мамочка, помоги или меня к себе забери!»
После слёз быстро засыпается. Но однажды ночью Наташу разбудил дверной звонок. Днём за дверью таилась, а тут встала и пошла открывать. Даже в глазок не взглянула. Перед ней стояла мать — в белом, просто пошитом платье, волосы убраны под платок. Молча войдя, она принялась тело и лицо дочки оглаживать. Бесконтактно, но тепло её пальцев Наташа чувствовала. В уши мамин голос вошёл, хотя рта Ольга Семёновна не открывала.
«Лёгкая, как пёрышко, румяная, как солнышко, ты моя лебёдушка», — говорил-повторял этот голос. У Наташи сами собой закрылись глаза, её качало. Голос мамы сказал: «Крест надень. Мне будет легче прийти». Тут Наташу будто легонько толкнули в грудь, взмахнув руками, упала на спину. И тут же открыла глаза. Она в кровати, за окном светает. Только сон. Но какой реальный! Наташа отыскала в шкатулке крест и надела, перекрестившись.
Ольга Семёновна «приходила» к дочери много ночей (не знаю, насколько уместны кавычки). Всегда одинаково: ночь, звонок, и она на пороге. И завершалась встреча привычно - толчок, падение, пробуждение в кровати. Крест теперь она не снимала. Пыталась не засыпать, в ожидании мамы и часы заводила, но видно не в её воле было вмешиваться в чудо. Улучшения начались так же, как крах, но в обратном ключе.
Вдруг Наташа поняла, что может одежду поменьше надеть. И так каждую неделю. Сыпь начала подсыхать, без появления новой. Ушли отёки. Наконец она решилась встать на весы... "Я как легче стала, взялась за скакалку. Примочки на лицо делала. Но знала, что всё это ерунда. Меня спасла мама! Давно в теплице работаю. Меня хвалят. С парнем встречаюсь, " - победно говорила Наташа.
Вот тогда моя экзальтированная юность безоговорочно поверила в чудо. Набравшись разного опыта, я попыталась анализировать. Отчего Наташа так неожиданно запаршивела? Наверняка стресс виноват. Поразив Наташу, он бабахнул сыпью и набором веса. Почему у врачей это не звучало? Не было в советское время «моды» обвинять психосоматику при «очевидных» диагнозах... Ладно.
А что вытащило из болезни? Что вернуло "лёгкость и румяность"? Наташины страдания вызвали с того света видение матери и оно ей помогло? По итогу я пришла к выводу, что не всё можно (и нужно) объяснять. Достаточно просто принять, как многие чудеса, которые нам дарит Бог (Вселенная, Высший разум). Поэтому для меня это не та история, в которую трудно поверить. А для вас?
Ещё добавлю, что судьбу Наташи я считаю феноменально испытательной и феноменально счастливой. Аргументы — в истории. Много лет она работала в тепличном хозяйстве, в питомнике. Вышла замуж за хорошего парня. Родила и воспитала прекрасную дочь. Стала бабушкой двух замечательных внуков. Уже лет восемь на пенсии. По-прежнему лёгкая, румяная. И ничего, что румянчик из пудреницы.
Что касается некоторой «особенности» Наташи, выявленной когда-то врачами, я вам так скажу: одна свяжет шапку за вечер, другая — за неделю. Например, я вообще не свяжу. А по итогу — обе в обновке. Да и я без шапки не буду ходить. Вот и Наташа «без шапки не ходит»
Благодарю за прочтение. Голосуйте. Подписывайтесь. Пишите, пожалуйста. С некоторым опозданием, но отзывы прочитаю. Лина, которая пока ничего не успевает, но непременно нагонит.