«Есть поверье, будто волшебными средствами можно получить неразменный рубль, то есть такой рубль, который сколько раз его ни выдавай, он всё-таки опять является целым в кармане. Но для того, чтобы добыть такой рубль, нужно претерпеть большие страхи... Между прочим, надо взять чёрную без единой отметины кошку и нести её продавать рождественскою ночью на перекрёсток четырёх дорог, из которых притом одна непременно должна вести к кладбищу». История «Неразменный рубль» — Н. С. Лесков, русский писатель.
Так ли это было в давние-стародавние времена — неизвестно. Но в истории, которую я вам расскажу, «неразменный рубль» действовал иначе: его следовало беречь и не тратить, относясь как к талисману. Тогда он начинал притягивать материальную выгоду своему хозяину. При этом доброты и альтруизма особенный рублик не требовал, потому как не сам по себе действовал, а в угоду нечистому. Ему принадлежала душа человека, к которому неразменный рубль попал. Такой человек становился пропащим для Бога и, даже разбогатев, счастлив не был. А рассказала мне эту историю моя бабушка Катерина Даниловна.
В то лето я прибыла к ней с новой книгой, подаренной мне мамой на окончание четвёртого класса. Это были сказки-страшилки писателя Гофмана. Некоторые так меня захватили, что я взялась их пересказывать бабушке, половшей в огороде картошку. Катерина Даниловна слушала-слушала, да и сказала скептически: «Надумка энто. Зряшно глаза портишь». «Конечно, надумка. Это же сказки! Страшные сказки для взрослых», — ответила я. «Ученья в них нет, и рази энто страшнота? Вот я тебе таку быль расскажу, что косишка дыбом подымется», — посулила бабуля. Я съехидничала: «Про колдунов, которые в огненные шары превращаются и гоняют по деревне, в которой ты родилась?»
Бабушка поджала губы: «Я из ума не выжила, чтоб в который раз сказывать. И коли не видала сама, не значит, что так не быват. Оне и таперя деревенских пугают, но редко. Прежних — сильных колдунов, черти жарят на сковородке, а потомство их куды слабее да и по городам разбежались. Иди, кваску принеси, упарилась я».
Я мигом слетала на погребицу, и мы присели на перевёрнутые вёдра под яблоней. Тень, лёгкий ветерок, прохладный кисловатый квас. Эх, милые мои, вернуть бы тот миг, я бы каждую бабушкину морщинку поцеловала, а тогда толкнула её локтем в бок и скомандовала: «Ну давай, бабуль, сказывай свою быль». Утерев рот уголками платка, она поведала мне историю, в которую трудно поверить. И действительно страшную. Читайте, пожалуйста, кому интересно.
А случилась эта история в давнишние времена, ещё до Великой Отечественной войны. Уже формировались колхозы, но коллективный труд больших доходов не давал, и пахал деревенский народ с зари до зари — сначала на общее благо, потом на себя. В одном волжском селе не легче других жил и не редко тужил обычный мужик Трофим. В колхозной кузне трудился и на своём подворье старался. Жена его померла, когда их дочке Поле годков восемь исполнилось. Одному оставаться негоже. Привёл Трофим в избу другую жену. Мачеха, не ленясь, детей нарожала и нянькой падчерицу назначила. Уж так водилось. Дочь мужа женщина не любила, но и не гнобила — всё же помощница.
Семья жила бедновато, как многие. Малышня подрастала. Полина взрослела, обещая красотой затмить белый свет. Тут вернулся чужак, не чужак, но всеми забытый Яков — цыган. Его матерью была приблудившаяся к деревне цыганка, гадавшая по дворам за кусок хлеба. Одна семья пожалела её — измождённую и беременную, пригласив пожить у себя. Вскоре в больших мучениях цыганка родила мальчика. Открывшееся кровотечение не оставляло шансов бедняжке и повитуха ничем помочь не могла. Теряя силы, цыганка прошептала:
«Запишите младенца Яковом. И как в возраст подходящий войдёт, передайте ему мою холщовую сумку. Там в портсигаре картонка с адресом его деда. Пусть Яша съездит к нему и портсигар, предъявит, как доказательство родства. Меня отец проклял - я его опозорила, утратив девичью честь без замужества. Но может, внука примет. А за милость вашу, возьмите за подкладом сумки золотой перстень и распорядитесь, как пожелаете».
Последний раз взглянула на сына и отдала богу душу. Золотишко наверняка пригодилось, а сироту добрые супруги нарекли Яковом и растили вместе со своими детьми. Пока он помельче был, ещё ничего, а как «выше стола поднялся», случившийся дом родным считать перестал. Неласковый, будто волчонок. на укоры приёмных родителей отвечал дерзко: «Вы мне не указ. Я — вольный цыган!» Правда, в школу без понуканья ходил. Учителя отмечали в цыганёнке острый ум и хорошую память. Но в тринадцать лет учёбу он бросил и почти отошёл от приёмной семьи. Соорудив шалаш на берегу реки, жил в нём с весны до начала холодов.
Пропитание себе сам зарабатывал, демонстрируя всем любопытствующим жуткие фокусы: глотал раскалённые угольки, босым исполнял чечётку на битом стекле. Проколов щёку портновской иглой, вынимал её через рот. Один пацанёнок попробовал трюк с иглой повторить — так пришлось в больницу везти. А цыганский отрок даже не морщился и убытков для здоровья не ведал. «Ловкость рук, а может, чародейство ему от мамки-цыганки досталось», — шептались, крестясь, деревенские. За развлечение редко платили копейкой — чаще сахаром, хлебом, куриными яйцами. Добавляя ворованные дары огородов, Яшка всегда сытым ходил.
А вместе с ним и Трошка. Да, тот самый Трофим, позже ставший кузнецом и вдовцом. А тогда, по выбору цыганёнка, они приятельствовали. Своё расположение к ничем не примечательному Троше Яков объяснял так: «Мы с тобой в один день, а может, и в один час родились, паря. Чую я, что это не просто так. Когда-нибудь моя карма нагонит твою. А ты что думаешь, Трошка?» Троша не понимал мудрёность приятеля и что такое карма не знал. Ему льстила дружба с необычным мальчишкой-цыганом. Ни с кем другим не было так интересно, как с Яшкой. Они вместе рыбачили. Варили уху. Соревновались, пуская камешками «блинчики» на воде.
Ловкий Яшка всегда побеждал и отвешивал Троше щелбаны до количества своих «блинчиков». Без Якова Троше не бывать бы в ночном с лошадьми. Тот шёл за главного, сам набирая команду из деревенских мальчишек. При этом Яков до дрожи боялся воды и выше пояса в реку не заходил,а обмывая коня, крепко держался за хвост или гриву. Другого бы высмеяли, а его называли «лошадиным профессором». Кони были Яшкиной слабостью. Он понимал их по тональности ржания, умел лечить и легко приручал даже самого непокорного. Всякий, кто ехал на базар лошадёнку купить, приглашал с собой Якова, с одного взгляда видевшего браковку.
Не задаром, конечно. Мозгами Яша был куда умнее Троши, живя по принципу: «Кто не хитрый — тот дурак». И, например, Троша не был хитрым, а сын цыганки — дураком. Сохранили бы они свою дружбу в возрасте женихов — неизвестно, поскольку в шестнадцать, получив от приёмных родителей адрес родного деда, Яков деревню покинул. И вот, почти в сорок лет, когда его все позабыли, вернулся, всколыхнув православный народ.
Ровесник Трофима, он не выглядел как человек, которому выпало бедствовать и рвать пузо тяжёлой работой. Смуглое лицо Якова не накопило морщин. Чёрные, зачёсанные назад волосы лежали волосок к волоску.
Сохранив крепкие зубы, две золотые коронки он поставил для цыганского форса. Одевался Яков щеголевато — просторные шаровары заправлял в высокие, до блеска начищенные сапоги. Из-под кожаного жилета струилась шёлковая рубаха навыпуск, перехваченная широким плетёным ремнём. И в целом среднего роста, тонкой кости цыган казался обманчиво молодым. При этом в нём ощущалась непонятная сила, куда мощнее физической. Его все узнали, но ручкаться не спешили, да и сам Яков держался «орлом среди кур». Муж и жена, его вырастившие, померли. Их детей, давно семейных, Яков сроду близкими не считал, и получалось, что навестить ему некого было.
Вот разве могилку матери да приятеля детства Трофима. На кладбище он побывал, а нужные поминальные молитвы попросил заказать старуху, идущую в церковь. Взглянув на чёрную кроличью лапку на его шее вместо креста, старушка прошамкала: «Тебе бы, милок, к батюшке обратиться — может, чертей из тебя повыгонит». Яков осклабился: «Бери выше, бабка, во мне сам сатана сидит!» И ушёл, посвистывая. А избу Трофима почему-то стороной обходил. Кивал издали, если встречались на улице. Видно, считал, что их дружба дымом развеялась.
Деревню ту половинила быстрая речка с мостом. В одной части «честной народ» проживал. В другой — несколько семей староверов. Эти люди, хоть и отрабатывали колхозные трудодни, жили сами по себе, с православными не общаясь. Вот среди них и устроился Яков. Неизвестно, чем он взял, но ему уступили за бесценок недавно поставленную избу, ожидавшую переезда кого-то из далёкой староверской общины. Цыган принялся обживаться. С постоялого двора, расположенного между городом и деревней, пригнал двух вороных коней, запряжённых в телегу. А в телеге — свёрнутые ковры, кованные сундуки, разная утварь.
Пока деревенские ломали голову чем цыган на кусок хлеба зарабатывать станет, он был принят в колхоз старшим конюхом. Вот так, с ходу, после стольких лет отсутствия, с расплывчатым трудовым опытом и без расположения местных жителей. Подкупить председателя, ярого коммуниста, не представлялось возможным, и Яшкино везенье списали на «цыганский гипноз». Колхозная конюшня стала вторым домом Якова. С помощников спрашивал строго, но и сам не только «руками водил», не чураясь грязной работы. Исключил воровство, и лошади — на том же далеко не барском рационе — окрепли и залоснились.
Запущенных случаев болезни Яков не допускал, сам врачуя основную тягловую силу колхоза. А ещё каждое утро все, кому позволяло место работы и время, сбегались в конюшню на чудо взглянуть. Едва старший конюх входил, коняги, встав на дыбы, приветливо ржали, а он им отвечал звуком, напоминающим лошадиное всхрапывание. Перекличка длилась, пока Яков хлопком в ладоши не устанавливал тишину. Тогда обходил всех лошадушек и уважительно обращаясь по кличкам, угощал ржаными сухариками. Обычная дрессура воспринималась неискушёнными зрителями как волшебство.
А ещё они понимали, что цыган — человек не бедный, если каждое утро сухарей для коней не жалеет (понимание состоятельности в те времена было иным, чем теперь). Яков не гадал, как покойная мать, не разгадывал сны, как местная бабка-знахарка, не лечил и не губил людей заговорами, но вскоре его признали за колдуна. И вот по какой причине. В деревню цыган вернулся весной. Сам огород не разбивал, но осенью посулил староверам выгодно продать их урожай в виде картошки, лука и прочего за определённый процент. Они согласились, чуя наживу. Собственно, вся деревня выехала на городскую ярмарку с той же целью.
Большинство с расчётом ночевать под телегами — за один день всё сбыть не представлялось возможным. Так вот, Яков справился к обеду. Староверы только успевали мешки с телег подносить. Покупатели, как заколдованные, из рук рвали «борщевой набор», не обращая внимания на цену, объявленную цыганом, и, казалось, не слыша зазыва других продавцов. Такого обидного, а главное, необъяснимого чуда здесь не видали. Лицо Якова выражало презрительное самодовольство, и у мужиков из его деревни кулаки зачесались. Но за цыгана встали староверы, и свара не состоялась. Впрочем, когда Яков уехал, у мужичков торговля пошла.
А цыгана они колдуном объявили, рассуждая, оглядываясь: «Не иначе его нечистый на свою сторону «перекрестил» и вместо креста проклятую чёрную лапку на шею надел! Она и помогает цыгану проклятому!»
Всё это произошло за каких-то полгода, и ни разу Яков не побывал у Трофима. Впрочем, он и с другими не особенно знался. Отработав в конюшне, уходил через мост на «раскольничью» сторону. Молоко, яйца, мёд, как и свежеиспечённый хлеб, ему продавали староверы с малой выгодой для себя. В свою избу Яков их не приглашал. Сам в ней наводил порядок и холил личных коняг, не отдавая их в колхозное распоряжение даже в горячую пору. Эта странная привилегия тоже всех раздражала. В свободные дни верхом цыган уезжал куда-то с ночёвкой. Быть может, навещал городскую зазнобу?
Так пролетела пара весен и зим. Полине, дочери кузнеца, семнадцать исполнилось. Маковым цветом она расцвела. Школу окончила, на ферме телят ей доверили. Отец стал на гулянья пускать. Из многих дворов на Полю парни посматривали, но только гармонисту Ивану она улыбалась. В деревнях молодёжь полной воли в амурных делах ещё не добилась. Нередко отцы сами выбирали невест своим сыновьям. И если родители с обеих сторон договаривались, мнение молодых значения не имело. Трофим единственную дочку без меры любил. Баловать уж больно не мог — карман худоват, но обещал, что против воли замуж никогда не отдаст. М-да, обещания, как журавли: курлычут и мимо летят.
Яков никогда никого не любил: ни приёмных родителей, ни приятеля Трошу, ни деда родного, хоть и прожил с ним четыре года. Женский пол вызывал в нём презрительную насмешливость и использовался исключительно «по назначению». Правда, это были легкомысленные горожанки, чьих имён он не помнил. А к деревенским одиноким бабам Яков интереса не проявлял, хотя одна вдовица, справная такая бабонька, даже на дом к нему приходила с предложением «стирнуть и убраться». Цыган её не пустил дальше порога. Кого ждал? На какую встречу рассчитывал?
Пока Поля малолеткой была, Яков её не замечал, а тут встретил на скотном дворе и замер — красота-то какая! «Ты чья, девонька, как тебя звать?» — спросил с пересохшим горлом.
«Тятенька мой — кузнец Трофим Иваныч. Звать меня Поля. Я к телятам с лета приставлена, дяденька Яков. Приходила глянуть, как вас кони встречают. А тятя мне про вашу дружбу рассказывал и как вы угольки из печки глотали», — отвечала Полина, теребя русую косу.
Дяденька! Ох, как это резануло Якова, а слова о его давней дружбе с Трофимом напомнили, что он не парень, а зрелый мужик. Полину кто-то окликнул и она убежала, сверкая босыми пятками. "Ей бы в сафьяновых сапожках мои ковры топтать," - подумал цыган, глядя вслед девушке. Дальше он вызнал, чем живёт и дышит юная дочь кузнеца. Услышав имя «Иван», о нём всё разузнал. Двадцать три года, тракторист-передовик. Молодой, смазливый, на гармони играет. При батьке с мамкой живёт — младшенький сын. Тьфу, а не соперник, но напрямки не попрёшь - любовью к Ивану отуманена Поля.
Решил Яков действовать через Трофима — расположить, приблизить, а потом убедить проявить отцовскую волю. Пусть по старинке дочку дружку детства в жёны отдаст! И вот в ближайший вечер Яков заявился в дом кузнеца. Семья как раз ужинала. Нежданный гость цепким взглядом всё охватил: бедноватый быт, тесноватую для большого семейства избу, округлившийся живот Натальи — жены Трофима. И скромность еды приметил: картоха, капустка солёная, варёные яйца — каждому едоку по одному. Сам не с пустыми руками пришёл.
Духовитое сало, вяленая рыбка, ещё тёплый хлеб из печи староверов. Ну и бутылку магазинной водки не поскупился купить. Детям раздал мятные пряники. Для Поли тоже имелся подарочек — шёлковые синие ленты под цвет её глаз. Но девушки дома не оказалось.
«Поленька у подружки с ночёвкой. Та скоро замуж выходит — дошивают лоскутное одеяло», — пояснил Трофим, тараща глаза на гостя. На еду принесённую Яковом детвора накинулась взапуски. Взрослые не отставали. Гость выжидал. Наконец, Наталья увела осоловевших детей, оставив мужиков с водкой наедине. Цыгану она не рада была, но ведь не выгонишь. А тот, решивший «свадебных коней» придержать, говорил о чём угодно, но только не о Полине. Например, похвалил: «Гляжу, богат ты детьми, Троша!»
Кузнец вздохнул: «Пять ртов, кроме Поли. На подходе шестой. Гнал к знахарке Натаху за нашёптанным полынным отваром — она ни в какую! Говорит: «Буду рожать сколько бог даст». А у нас корова состарилась, молока почти не даёт. Копим на другую, но только половину собрали. По осени картошку не всю распродал — мелкая уродилась да прихваченная паршой. Куры плохо несутся. Одежонка поизносилась, обувка разбита. В кузне сколько ни бейся — лишний рубль не заработаешь. Выгодные заказы старший кузнец забирает, а я мелочёвкой довольствуюсь...»
Прервав нытьё хозяина дома, Яков уточнил: «Значит, шестой рот для тебя лишний, Троша?»
Захмелевший кузнец шмыгнул носом: «Лишний не лишний, а народится. Ладно, как-нибудь вырастут».
Яков поднялся: «Поздно уже. Зови хозяйку свою — хочу попрощаться».
«Да уж поди легла», — отмахнулся Трофим. Но цыган настаивал, и Наталья вышла. Заспанная, недовольная. Не успела рот открыть, как Яков к ней подскочил и быстрым круговым движением провёл по животу, сказав сахарным голосом: «Лёгкого освобождения тебе от плода, Натальюшка!». А у самого глаза будто огнём полыхнули. Женщина отшатнулась, сердито ответив: «Заведи свою бабу да лапай. Чего со сна сбил? Поел-попил — ступай за порог. Ишь, уважение ему моё надобно!»
Скоморошно раскланиваясь, Яков ушёл. Трофим «леща» словил от жены. Одного с ним роста, с тяжёлой рукой, она в семье была командиршей. А несколько дней спустя Наталья ребёночка скинула. Легко, без последствий, как выплюнула. Признаков жизни в нём не просматривалось. Невинную душу в церквушке отпели, а по деревне сквозанул слушок, что это колдун сглазил дитя в материнской утробе. Наталья постаралась, конечно. Трофим на расспросы пожимал плечами: «Может, и он. Но, бывает, тяжёлая работа баб надрывает». Это не помешало Трофиму сблизиться с Яковом. Тот продемонстрировал «фокус» с продажей картошки. Мелкая, гниленькая ушла на «ура» в одни руки, принеся прибыль в карман кузнеца.
Дальше цыган корову увёл со двора, хотя Наталья вопила. Взамен привёл одноглазую коровку-двухлетку. Встречать выскочила вся семья. Хозяйка настороженно спросила: «Чай, не краденая? За нашу-то много денег дать не могли». Яков, донельзя довольный, какой он ловкий, и присутствием Поли, отчитывался:
«Вашу загнал. Две коровы купил. В соседней деревне. Стельная животина, а хозяева ни ухом ни рылом. Выпивают крепко, не до хозяйства. Чей-то бычок коровёнку покрыл на твою удачу, Наталья! А глаз — не вымя, корове не особенно надобен».
И с того дня запросто заходил Яков к Трофиму. Всегда с угощением и подарком для Поли. Ленты, гребни, косынки - приятные мелочи. Прежде чем принять, Полина смотрела на отца, а после его кивка, пламенея нежным лицом, говорила цыгану: «Благодарствую, дяденька Яков. Уж вы бы не разорялись ради меня».
«Да я за ради тебя луну с неба достану», — думал влюблённый колдун. Но тем, что, принимая подарки, девушка ждёт одобрения отца, оставался доволен — послушная дочь замуж пойдёт за того, на кого батька укажет. Себя, конечно, рассматривал.
Трофим был уверен, что Яшка ему помогает из дружеских соображений — нет у него никого ближе, чем он, дружок из далёкого детства. Его жена полагала, что так Яков тешит своё одиночество. Бессемейный, вот и прибился к ним, а Полю балует, как дочку.
Учила мужа: «Пока цыган не женился, тяни с него, что сумеешь. Вон крыша у нас прохудилась, в хлеву пол провалился. Тебе не дадут, а он сумеет выписать доски и шифер для крыши достанет. Одно слово — колдун!» Рохля Трофим поддакивал: «Он для меня расстарается, не сомневайся!» Но мы с вами помним, кто из них был не хитрым, а кто не дураком. Прикинув размах стараний для семейства Трофима, Яков признал, что к Поле он не приблизился, оставаясь «дяденькой Яковом». Зато в деревне заговорили о скорой свадьбе Ивана и дочери кузнеца. Сватовство отложилось из-за болезни папани Ивана. Положили в районную больницу, операция предстоит.
Но не год же он там пролежит! Надо действовать, пока любимую комсомолец-передовик не окольцевал. Чтобы никто не мешал хлопотать о сердечных делах, Яков назначил Трофиму встречу «на том самом месте». И сразу «план» объявил: «Наловим карасиков, сварим уху. Бутылочку сладкого вина разопьём. Самогон не бери — он по мозгам бьёт, а нам разговор предстоит серьёзный, Троша».
Место встречи действительно было особенным — ностальгическим для обоих. Именно здесь, рядом с рекой и лесом, когда-то стоял крепкий шалаш цыганёнка Яшки, и всем, кроме флегматичного Троши, сюда путь был заказан. Когда приятель уехал искать незнакомого деда, Трофим надеялся завладеть шалашом, но нашёл пепелище. Яков своё жилище под дубом безжалостно сжёг, вырезав на стволе букву «Я». Кратко и многозначительно. Отметина сохранилась как сладко-горькое воспоминание об отрочестве Яшки и Трошки, ставших сорокалетними мужиками — серьёзный возраст для тех годов. Яков был, правда, покраше, бедностью и семьёй не истрёпанный.
И всё остальное переменилось: старые деревья раскорячились в разные стороны, молодая поросль набрала высь и силу. Река, подобравшись ближе, превратила пологий берег в обрывистый. Если рыбачить усесться, ноги будут в воде бултыхаться, а ей Яков, как прежде, не доверял. Сказал Трофиму: «К чёрту рыбалку. Я хлеба, сала, огурчиков взял — на одну бутылку вина закусить нам хватит». Трофим согласно кивнул, хотя любил уху и самогон, а магазинное вино у него вызывало изжогу. Он привык идти позади приятеля. Сели на пробивавшуюся сквозь песчанник траву. Яков выложил закуску. Вино разлил по запасливо взятым стаканам.
Выпили, закусили. Трофим молчал, ожидая, какую затравку пустит приятель. «Помнишь, Троша, я говорил, что моя судьба нагонит твою?» — спросил Яков. «Угу», — подтвердил Трофим, сообразив, что у Яшки философское настроение.
«Я отчего-то много думал об этом, искал ответ. Зачем-то вернулся в вашу деревню, совершенно постылую для меня. И вдруг понял...» — начал и замолчал цыган.
«Что понял-то, Яша?» — зевнул Трифон. Но тот уже перескочил на то, что с ним происходило, когда шестнадцатилетним парнишкой он отправился к деду, чтобы породниться, а может, плюнуть в лицо — уж как пойдёт.
«Мама моя путано указала адрес в записке, и я долго плутал. Добирался на подводах, шёл пешком. Потратил все деньги, что мне с собой дали, оголодал. Но, наконец, отыскал. Оказалось, это постоялый двор по дороге в торговый город N. Не Московия, но та же область. Продавцы и покупатели ехали со всех сторон, и дед на постояльцах много лет хорошо зарабатывал, но жизнь вёл распутно-беспутную и к пятидесяти годам заимел старческое здоровье. Таким я его и застал в окружении десятка цыган. Признал он меня по портсигару. Велел затопить баню, одежду чистую выдать. Накормить и спать уложить. Измученный, я сутки проспал», — подробно рассказывал Яков.
Отоспавшись, внук заново перед дедом предстал. Когда-то в таборе этого человека звали Баро, но, унаследовав постоялый двор, он переименовался в Бориса. По его линии это прибыльное наследство всегда переходило от деда к сыну или выбранному внуку. У Бориса был только Яков. Но, кажется, он не сильно ему обрадовался. Назначил ходить за лошадьми и лично ему служить. Так для Якова началось какое-то мутное время. У деда гнили обе ноги, издавая страшную вонь. Ел он много и отъелся, как боров. Дышал тяжело, со свистом. По дому ещё ходил кое-как, а по двору Яков его в специальной тележке возил. Мыл в остывающей бане — жара больной не терпел.
В охотку дед играл с внуком в карты. У него по всему был виден навык к таким делам. Яшка всегда проигрывал, хотя и суть просек, и «шельмануть» умел. Это злило. Дед Борис усмехался: «У тебя, Яков, против меня несомненный карточный талант, но мне сам чёрт потрафляет, учти. Против меня известных катал сажали с краплёными картами, и я им иногда подставлялся для вида, чтобы интерес не теряли. Эх, как я жил, как гудел, Яша! Но вот — сковырнулся». И сразу терял настроение. Сам он никого не жалел, никого добрым словом не поминал и к окружавшим сородичам-цыганам относился с оттенком презрения.
Узнав, что дочь умерла после родов, а внук вырос в «людях», дед Борис буркнул: «Что искала, то нашла. Не елось ей ситного, подавилась сухой коркой». И всё — никакой готовности стать единственному внуку родным. «Ну и чёрт с ним!» — думал Яков, не подозревая, насколько он прав насчёт чёрта. Между тем дела постоялого двора, в прежнем его назначении, шли не особенно хорошо. Слух о «гнилом хозяине» разнёсся быстро, и нуждающиеся в ночлеге здесь останавливались редко — им не нравился запах карболки и нездоровья. Прибыль от сдачи комнат стала минимальной.
Но цыганская орава всегда была сытой и слегка пьяной. Корова, лошадки и два пса лоснились от хорошего ухода. Если случались гости, их ждал богато накрытый стол. «Должно быть, дед немало скопил за свою жизнь, но как к этому подобраться?» — ломал голову внук, живя при обеспеченном дедушке, ничем не балованный. Он приметил, что в случае торговли на ярмарке хозяин дома тоже непременно едет. Но зачем мучиться больному? И как получается такая крупная прибыль от продажи чего угодно? Однажды Якова взяли с собой, и он был поражён, как стремительно распродавался туфтовый мёд, пустые прошлогодние семечки и урожай с огорода.
Между прочим, за высокую цену, без всякого торга и придирок к качеству. А отправились сами делать закупки — им нужные товары отдавали почти задаром, с поклоном и благодарностью. Гипноз? Колдовство? Ну а что — в доме деда не имелось икон, вместо креста у него на шее чёрная кроличья лапка болталась. Пост он не соблюдал, церковных праздников не прославлял, лоб не крестил и в церковь не хаживал. Так не бывает у православных. К Борису часто приходили разные люди, и о чём он с ними толковал при закрытых дверях, одному чёрту известно.
К тому же, что скрывать, в себе Яков с детства необычные способности чувствовал и кое-что применял ради выгоды. Не от деда ли они к нему перешли? Парень пытался это вызнать у цыган-приживалов, но те хихикали, показывая зажатый между зубами язык, мол, откусим, но не расскажем тайну хозяина. На четвёртый год жизни у деда Яшка окончательно затосковал. Сыт, одет, но денег перепадало мало, да и их некуда было с интересом потратить — одного в город не отпускали, всегда кто-то из служак деда привязывался. Приятелей поблизости не находилось. Монотонные дела, безмерное потребление еды и хмельного питья, игра в карты на копеечный интерес отупляли парня. И только одно утешение — выгул лошадей по ночной росистой траве.
В общем, решил Яков бежать, прихватив одного из коней и пачку денег, найденную под матрасом у своего равнодушного благодетеля. В одну тёмную, беззвёздную полночь, когда дом сотрясался от храпа, вышел он за ворота, держа за узду облюбованного коня. Как вдруг голос раздался: «Яша, вернись! Деньги промотаешь, как станешь жить? А я тебе всё и даже больше оставлю! До конца жизни будешь обеспечен».
«И когда это счастье случится?» — спросил насмешливо Яшка, удивляясь, как дед сам смог до двери добраться.
«Недолго ждать, внучек. Уже еле дышу. Гангрена дошла до колен. Отведи-ка меня в постель да вина принеси, закусок. . Потолкуем о разном», — прохрипел дед.
Заинтригованный Яков подчинился, и там, в затхлой комнате, Борис-Баро поведал внуку историю их рода. Всё началось с дальнего пра-пра-пра-родственника. Это он поставил бревенчатую избу вблизи от проезжей дороги. Чем жил — неизвестно, но не бедствовал. Следующие за ним расширяли владения. Избёнка превратилась в просторный дом, обнесённый высоким забором, появились основательные хозяйственные постройки — хлев, конюшня, мастерская-кузня, баня. Шаг за шагом образовалось весьма доходное место — постоялый двор, переходивший по наследству к «избранным». Их всегда окружали свои, из цыган — работники и приживалы одновременно.
В городах и деревнях люди переживали большие и малые катаклизмы. Умирали от болезней и голода, менялась власть, а постоялый двор с его сменяющимися жильцами стоял, не беднея, как заговоренный. И вот пришёл черёд Баро (Борису) стать его хозяином. Через одряхлевшего деда. Тот выбрал двадцатилетнего внука из множества других и забрал из табора. Прежде чем помереть, он выучил внука грамоте, вести дела, по-умному распоряжаться доходами. В двадцать пять женил его на цыганке «голубых кровей». Значительно старше, некрасивая, она страдала падучей болезнью, но выбора у Баро не было.
Зубами вцепившись в сытую жизнь, он терпеливо дождался кончины деда. С последним вздохом тот передал ему самое ценное, когда-то полученное дальним пра-пра-пра от... нечистого. А именно — серебряный неразменный рубль.
«Дальше дед мой, взяв имя Борис, расслабился, загулял, ни в чём себе не отказывая. Здоровье нелюбимой жены ухудшилось. Недолго думая, муженёк сдал её в психиатрическую больницу, приплатив кому следует. Там она и умерла через сколько-то лет. Дед, ещё мужик в соку, сошёлся с цыганкой-певицей из кабака. Она ему дочь родила. Как раз мою мать. Имя ей дали Ада. Вскоре певичка сбежала с любовником, подбросив корзинку с дочкой на постоялый двор Бориса. Здесь нянек было полно. А её отец продолжил разгульную жизнь, между делом «зарабатывая» на расходы. В основном игрой в карты и деньги в рост давал.
Постоялый двор тогда имел хорошую прибыль, но она уходила на запросы дома — хозяин голову не терял. Когда Ада в возраст невесты вошла, отец хотел выдать её замуж по своему выбору, но она влюбилась в дрянного писаря, месяц снимавшего комнату на их постоялом дворе. Сбежала с ним, а через год вернулась беременной. Чтобы скрыть позор, Баро-Борис решил выдать дочь за старшего сына своих помощников, но она опять бегством спаслась, чтобы родить и умереть».
Голос Якова звучал равнодушно, но при упоминании матери, дрогнул.
От откровения деда внук ошалел и не всему поверил. Например, в силу серебряного рубля, который дед ему в руку вложил. Но, ощутив ожог, Яков вскрикнул, а дед прошептал: «Ну вот, теперь у него новый хозяин, да и у тебя, Яша. Про бога забудь. А вместо креста вот надень». И снял с себя иссохшую чёрную кроличью лапку, признав, что силы она никакой не имеет, но передаётся от одного владельца особенного рубля к другому. Ещё наказал молчать про серебряный талисман и в руки никому не давать. Дед не обманул — вскоре умер, а Яков стал навсегда обеспеченным человеком. Заниматься ростовщичеством ему претило.
Собрав долги, он оставил постоялый двор на верных сородичей и отправился мир поглядеть и себя показать. Много где побывал, по-разному жил. Любил в кабаках посидеть. Красивых, дрянных женщин любил. На конезаводе работал. На лошадиных бегах делал ставки и всегда уходил с выигрышем. Наконец, пристрастился к картишкам, не имея риска штаны проиграть. Не в удаче дело. Его, как когда-то деда, прикрывал талисман — неразменный серебряный рубль. Но будто чего-то ему не хватало. Может, смысла или настоящей любви? Почему-то казалось Якову, что ответ он найдёт в той деревне, где вырос, а ключом станет Троша. Так и сказал побледневшему другу.
А того история напугала . Не желал Трофим с ней быть как-то связанным. Пусть даже в мыслях Якова.
Спросил с дрожью в голосе: «Да какой из меня "ключ", что я могу подсказать? Живу, хлеб жую да кваском запиваю. Пережил смерть любимой жены. Другой раз женился без сердца. Теперь кучу ребятишек тяну. Тебе, Яша, благодарность за помощь. Одно у меня утешение — дочка Полина. Вся в покойную мать: красивая, весёлая, добрая. Огонёк, а не девка. Скоро придётся замуж её отдавать за Ивана».
«Не отдавай Полю за Ивана-дурака. Что её ждёт? Будет рожать каждый год, колотиться по хозяйству, на ферме. Всё под приглядом недоброй свекрови. Глядишь,в пять лет, красоту свою растеряет, Ванька начнёт попивать да покрикивать на неё. От любви следа не останется. Ты этого хочешь, Троша, для дочки своей?* - горячо откликнулся Яков.
Трофим вздохнул: «Что сделаешь. Так все живут. Малина сладка, да быстро отходит».
Чёрные глаза Якова полыхнули огнём. " Я могу Поле другую жизнь дать. Обеспеченную. Увезу в свой дом на постоялом дворе. Проезжих принимать не будем. Хозяйством есть кому заниматься. Будет Поля у окошка сидеть да золотом вышивать. Детьми не замучаю - хватит сына и дочки. Свезу Полю в Московию - большущий город посмотрит. Никогда косо не взгляну, до гробовой доски буду любить и как пёс верный служить. Давай породнимся, Троша. Что скажешь, коль приду её сватать?»
Трофим подскочил: «Ты умом тронулся, Яшка?! Про года забыл? Про то, кто ты есть? Без бога живёшь. Для людей ты колдун. Да ещё про рубль от сатаны наболтал мне тут разного. Нет. Моя дочь пойдёт за того, кого любит, и Иван не дурак».
Яков не отступал. Обещал одной семьёй зажить — в доме на постоялом дворе места хватит всем. Сытую жизнь сулил, детей Трофима в люди вывести. Не чинить Поле препятствий — пусть в церкви бывает и молится сколько угодно. А Яков через неё деньги пожертвует храму. Долго убеждал, искренне. Но Трофим даже подумать не соглашался. Лицо цыгана стало злым.
Плюясь слюной пообещал: «А не отдашь, я тебя пущу по миру. Передохнет скотина, огород станет бесплодным. Дети твои коростой покроются, а их мамка помрёт. Будешь один пятерых больных ребят поднимать. На дочь твою «дурным глазом» взгляну, и вековухой она останется. Сила во мне большая таится. Хочешь её на себе испытать?!»
Ждал падения на колени, мольбы помиловать и согласия на свадьбу. А Трофим, поднявшись с травы, стряхнул крошки с колен и отошёл к краю берега. Глянув на солнышко, перекрестился и вроде бы проявил нужный Якову интерес: «А что, Яша, у тебя и впрямь есть рубль — неразменный, серебряный? Хотел бы я посмотреть, что это за штука такая?»
Обнадёженный цыган, через секунду с ним рядом стоял, и из кармана свой денежный талисман доставал. "Вот, Троша, изволь. Когда породнимся, он и твоим станет. До смерти нуждаться не будешь. В любых делах станешь моей правой рукой," - заливал Яков и не воспротивился, когда Трофим монету взял, чтоб рассмотреть. Правда напрягся.
Трофим это заметил: «Что затрепыхался, Яша, как девка перед первой ночью? Или без сатанинского рубля в кармане жизнь тебе не мила?»
«Это ты привык с пустым карманом жить, а я плохо не жил и не хочу. В огонь и в воду пойду за главное наследство своё, если потребуется и потом сыну своему его передам», — буркнул цыган и руку протянул, чтобы рубль драгоценный забрать.
Но Троша, всегда шагавший позади приятеля, вдруг ощутил себя главным в их странной игре. Отступив на шаг, он произнёс иронично: «Огня нет, а воды сколько угодно. Ты ведь маленько плаваешь, Яша?» С этими словами бросил серебряник в реку, как кидали плоские камешки в детстве. Посверкивая на солнце, рублик поскакал по водной поверхности. Взревев, Яков бросился следом — в одежде, в сапогах. Глубина начиналась сразу, и цыган забарахтался неумелым щенком в сторону ускользавшей монеты. Ещё мог бы вернуться — сил бы хватило, а там бы Трофим его вытащил. Он и руку держал наготове.
Но нет! Жадность Яшке разум затмила, толкая к погибели. Рубль дно первым нашёл, а за ним и он, обернув напоследок лицо, искажённое ужасом. Прокричал что-то - Троша не разобрал - и вода сомкнулась над его головой . Кузнец опыта плавания давно не имел — последние годы только в бане плескался, но не поэтому на помощь к приятелю детства не прыгнул. Он о дочери радел, а не о колдуне. Утонув, он неволить её к свадьбе не мог. Ой ли?
Из случившегося Трофим тайны не делал. Честь по чести доложил колхозному руководству, что старший конюх утоп по его вине: «Он потребовал отдать за него мою дочку. Пугал всякой чертовщиной. Хотел подкупить монетой серебряной, а я её зашвырнул в реку. Яша сиганул следом. Воды он боялся, плавать не умел - это всем известно. Бульк и нет ни рубля, ни старшего конюха. Куда мне теперь? В кутузку?»
От него отмахнулись: «На ферме две коровы издохли, фуража не хватает, недоимки по пяти пунктам, районное начальство на статью «вредительство» намекает, а тут ещё ты, Трофим Иваныч, с новостью века! Всплывёт — сам выловишь и похоронишь».
На этом всё. И уже между собой заговорили о том, что коней утонувшего следует срочно приписать к колхозной конюшне, а выходные колхозникам до минимума сократить, чтобы не поддавали с утра и не тонули к обеду. Река тело цыгана не отдала, став ему вечной могилой. Никто по нему не горевал и свечку за упокой чёрной души не поставил. Летело летнее времечко. Как-то влетела в избу Поля — глаза сияют, щёки горят: «Тятенька, завтра к обеду Ваня с родными придёт - сватать меня!» Ну да, батька-то Ивана две недели как выписался из районной больницы. Придётся подсуетиться для гостей дорогих.
На другой день, чуть свет, Поля с мачехой занялись пирогами, мясные щи обещали сварганить и даже ради этого печь затопили посреди лета. А Трофим заторопился на реку — караси в сметане всегда первым блюдом уходят. Рыбка на крючок так и прыгала, будто осознавая важность своего назначения. Одна, правда, попалась с дыркой в брюшке, но активная, и Трофим ею не побрезговал. Дома скорей-скорей взялся чистить рыбёшку. Из той, что с дыркой в брюшине, вывалилось что-то круглое, склизкое. Сполоснув находку в ведёрке с водой, Трофим ахнул — это был серебряный рубль. Тот самый — неразменный, Яшкин?!
Неужто пришёл черёд ему, Троше, разбогатеть? Весьма кстати, к Полиной свадьбе. Он, конечно, как цыган, за карты не сядет. Побольше насажает картошки, капусты и втридорога продаст. А ещё лучше кроликов разводить на продажу. Нет, так могут в кулаки записать — большая личная нажива народной властью не поощряется. Но как рубль в рыбу попал? И это повреждение у неё как будто намеренное, чтобы рубль засунуть. Это не случай, а привет с того света от Якова. Трофиму стало не по себе. Не зная, как поступить, он сунул рубль в карман и отложил тяжёлые думы в пользу подготовки к встрече сватов.
... Поздним вечером Поля, уже просватанная, шепнула отцу: «Спасибо, тятя, за то, что дозволил за любимого замуж пойти». Он поцеловал её в лоб: «Жаль, мамка твоя не дожила до этого дня». Теперь оставалось Яблочного Спаса дождаться — счастливого времени венчаний и свадеб - гражданской записью большинство пар не довольствовалось. Пьяненький и уставший от событий кузнец моментально уснул, чтобы проснуться в два часа ночи в холодном поту. Как наяву, ему Яков приснился. Скаля крепкие зубы, он силился что-то сказать и, наконец, смог: «Бак-шиш получил? По-ля моя».
Короткий сон-кошмар Трофим посчитал за вещий. Прикинул: через три дня у Якова сороковины. Должно быть, спешит он земные дела завершить, ведь даже грешные, чёрные души на это время имеют. Если Трофиму ничего не надумается — не минет, вместо свадьбы хоронить Полю в белом венке. Погубит её Яков через нечистую силу. В земной жизни не досталась, попадёт в его плен после смерти. Выбравшись из постели, Трофим вошёл в кухню с нестерпимым желанием выпить — самогонка ещё оставалась.
Вдруг повеяло ладаном. Он был привычен в доме крестьянина, защищая, оберегая, излечивая душу и тело. Ладан Поля, искренне набожная, приносила из церкви. Она же обходила избу с ладанной курильницей и молитвой. Но не на днях, а может, неделю назад, и настолько ощутимому запаху — смолистому, слегка дымному с нотой незрелых яблок, взяться было неоткуда. Это был знак — спасение для Полины, и её отец его понял. Усердно помолившись, Трофим вышел из избы и в зарождении утра направился к кузнице — ключ от амбарного замка у него имелся.
Колхозное начальство поощряло радение на работе, но в эту рань кузнец разжёг горнило для личной цели. Он решил переплавить проклятый рубль в кое-что путное, в пику нечистивому Якову. Когда пришли другие работники, Трофим своё дело закончил и весь день провёл в успокоенном настроении, а вечером не домой поспешил, а в церковь. Отстояв службу, он протянул батюшке изящно исполненный серебряный крест. Именно крест, а не крестик, поскольку размером он превосходил привычные, носимые православными. К кресту прилагалась история про утонувшего цыгана и его неразменный рубль.
Приняв серебряное пожертвование, батюшка обещал очищение креста (с учётом его «тёмного прошлого») через молитвы и освещение. «Пусть на благо церкви послужит и хоть немного облегчит грехи души Якова», — говорил священнослужитель, между прочим, сын попа, когда-то крестившего мальчика, рождённого приблудной цыганкой. Уходя, Трофим попытался поставить свечу за упокой мелкой душонки приятеля детства, но свеча, не принимая огонь, чадила и гасла. Так и оставил её — мёртвой, без живого огня. Больше Яков ему не снился. Он всплыл после сорокового дня - страшный, распухший и был наскоро захоронен за пределами деревенского кладбища - люди не желали соседства колдуна с могилами своих близких.
... Свадьба Ивана и Поли вышла весёлой, хорошей. Три гармониста - приятели жениха, играли без устали, сменяя друг друга. Счастье плескалось в глазах молодых. От отца с мачехой Поля получила в приданное тёлочку - первогодку от одноглазой коровы. Ну и сундук с разным добром сколько нашили. За годы жизни - до Великой Отечественной войны, супруги родили трёх дочерей. Иван ушёл Родину защищать зрелым, седым мужиком и не вернулся. Как многие. Полина, вместе с дочерьми, уехала в город и там их всех выдала замуж, дождалась внуков и умерла с надеждой встретиться с Ваней.
Вот такую историю, в которую трудно поверить рассказала мне бабушка Катерина Даниловна. А поверить очень хотелось. Например, в настоящую любовь Ивана и Поли и в то, что зло было наказано по заслугам.
Далее я расскажу вам третью историю, в которую трудно поверить. Она называется "Лёгкая, как пёрышко."
Благодарю за прочтение. Пишите. Голосуйте. Подписывайтесь. Лина