...Генка разогнул уставшую спину. Освежеванный кабан лежал красной грудой мяса на расстеленной шкуре. Солнце скрылось за сопкой и стало совсем темно.
- Надо ночевать! – воткнув нож в кабанье стегно, он отправился собирать дрова для ночлега. В глубине распадка весело журчал в ночной тиши ключ, как бы переговариваясь своими звонкими струями с камнями, травой и ветками, перекатываясь на валунах, создавая волшебную чарующую музыку тайги.
Первые языки пламени облизнули сухую листвянку, как бы пробуя на вкус, озаряя неровным светом глухой полумрак елового распадка. Где-то далеко закричала выпь. Тайга наполнилась шумом ночной жизни.
Разомлев от сухого тепла костра, Генка уснул. Даже руки не отмыл толком от крови – навалилась неодолимая усталость – результат трех бессонных ночей и дней.
В полночь он проснулся. Как-то сразу и сам. Поднялся, отправился на ключ за водой – сварить чаю. Отмыв руки и сполоснув лицо, набрал воды в котелок и пошел к табору.
Как только стих звон ключа – стало слышно окрестности. По давней привычке, Генка шел тихо, не хрустя ветками, не ломая сучков.
Голоса он услышал сразу – уж больно чудными показались ему звуки чужой речи в ночной тишине леса. Голоса доносились с сопки, и быстро удалялись. Да и слышно их было совсем не долго.
Утром, по свету, пошел посмотреть следы. Вьюга честно занесла его на вершину сопки. По гребню тянулась тропинка из примятой травы. Пройдя пару сотен метров по тропе, разглядел Генка и отпечатки следов. Люди прошли в сторону Китая.
АНОД.
Про ночную встречу, он никому распространяться не стал – не в НКВД же идти, хотя надо было бы. Но то себе дороже связываться...
Привез утром домой мясо, разобрал волокушу и на работу.
Из рейса пришел утром. Ни слова не говоря, оседлал Вьюгу и уехал, немало удивив всех домашних. Путь его лежал на другой конец деревни, к старому уже деду по прозвищу Анод.
Дед Анод был "семеновцем". Матерым бандитом, которого в гражданскую – как-то пропустили, а потом – руки не дошли. В смутные времена промышлял золотишко – караулил китайцев на тропке с верной Мосинкой, да и надевал их "по четыре на пулю". Ходили китайцы с приисков гуськом, друг за дружкой – бить удобно, главное место грамотно выбрать.
Сказать, что Анод жил богато – нет. Последние годы проживал бобылем по причине несносности своего характера. "Переваривать" его не мог ни кто, кроме его покойной жены. Если и были у деда богатства, то они были надежно спрятаны.
И может и долго бы еще промышлял на тропе, да вычислили его китайцы. Поймали, привязали, голого, на муравейнике – страшное дело и очень мучительная смерть. Через сутки спасла его бабка – жена покойная. Примчалась верхами на зимовье.
Вызволила. Правда, умом с тех пор дед малость повернулся. Все думал, что при царе живет. Грозился отписать грамоту императору, как тут китайцы беспредел чинят.
Анод Генку встретил не приветливо.
- Чьих будешь?! – цепкий дедовский взгляд, слишком молодой и острый для восьмидесяти годов, прошелся по Генке и кобыле от макушки до копыт. Генка спешился, снял кепку.
- Поряк я… - взгляд Анода впился в Генкино лицо.
- Вижу! Похож! Заходи! – он распахнул калитку – С чем пожаловал?
Генка, привязав Вьюгу к забору, слегка робея, прошел через двор за дедом в дом.
С какой стороны начать излагать свое дело – Генка так и не решил, потому начать разговор и внятно объяснить, с чем же он пожаловал к деду, ему было сложно.
- Ну, ты пока садись – дед указал на табурет. – Сейчас приду.
Через несколько минут, дед вернулся, с двумя кружками молочно-белой, молодой браги. Поставил на стол, отхлебнул, кряхтя, присел.
- Излагай! Редко ко мне кто захаживает… - Анод внимательно посмотрел Генке в глаза.
Смутившись от дедовского взгляда, Генка хлебнул браги. Помолчал. Еще хлебнул. Дед не торопил.
Хмельное тепло разлилось по уставшему телу, пропали сомнения, и Генка, выложил все, как есть, деду. Как на духу. И как кабана взял, и как голоса ночью слышал, и про следы, и про тропу на гребне сопок.
- Повадились опять, косоглазые… - Анод пыхнул цигаркой и пристально посмотрел на Генку, вроде как оценивая. И, где-то там для себя, приняв решение, продолжил…
- Они меня к "муровятнику" привязали. Жестокие очень. Договориться пробовал – бесполезно. И хитрые. Вроде все, договорились – я им золото, они мне спирт – а потом чего-то по-своему лапочут, все одно – обманут! – захмелевший Анод, казалось, изливал Генке всю свою истосковавшуюся от одиночества, уставшую душу. Рассказывал дед долго. Была выпита еще не одна кружка хмельной молодой браги, выкурена не одна цигарка.
Рассказал дед Генке, что же есть за тропа такая – "тропа спиртоносов". Почему удобно и тайно можно было по ней ходить в Китай, а самое главное – быстро! Конная дорога, минуя крутые подъемы водоразделов, долго петляла по распадкам. А тропа – была прямой, как лучик.
Незаметно для себя, Генка уснул прямо за столом. Снились Генке узкоглазые китайцы, вереницей идущие по сопкам, снилось холодное ложе винтовки и фигуры на кончике подрагивающей мушки, и звон в ушах после выстрела, и … муравьи. Сотни тысяч. Грызущие его, Генкину, живую плоть…
В холодном поту Генка проснулся. Смеркалось. Анод будто и не ложился. Задал корма Вьюге, привязанной к забору. Чего-то делал по дому и пыхтел цигаркой.
- Ты, малой, меня послушай… - дед присел рядом с Генкой. – Я тут много тебе чего рассказал, верю, что парень ты с головой. Не хотелось бы помереть где-нибудь в тюрьме.
Голос деда сорвался.
- Я тебе что скажу. Ты к пограничникам езжай. Им и расскажи. Только про меня не говори. – в голосе Анода промелькнули просительные нотки.
Пообещав деду ни каким словом не упомянуть его имя, Генка поехал домой, на прощание испив с ним еще по кружке браги...