Стукнув кулаком по старому дубовому столу так, что чашки подпрыгнули.
Я вздрогнула, но не отступила. Уже не могла. Слёзы душили меня последние три дня, но сейчас, на этих поминках, когда все родственники наконец разошлись и мы остались наедине с Алексеем в маминой — теперь уже ничьей — квартире, я должна была быть сильной.
— Лёш, пойми... мне деньги нужны. Не на шубу и не на отпуск — на жизнь, — я говорила тихо, боясь, что голос сорвётся. — Меня из квартиры выселяют в конце месяца. Хозяйка нашла новых арендаторов, которые готовы платить больше.
— И что? — он поднял на меня покрасневшие глаза. — Переедешь ко мне, перебьёшься как-нибудь, но МАМИНУ квартиру мы не продадим. Никогда!
Я потёрла виски. Как объяснить ему, что "перебьёшься" — это не вариант? Что долги растут как снежный ком, что моя дочь уехала учиться за границу и нужно помогать ей? Что выплаты по кредиту за её обучение съедают половину моей зарплаты? Что после развода я осталась одна со всеми этими проблемами?
— Лёш... ты же знаешь, что у меня кредит на учёбу Машки. Ещё два года платить, а она сейчас в Праге, без подработки. Мне нечем ей помогать!
— А я тут причём? — он вскинул руки. — Продай машину, займи... что угодно! Но не эту квартиру! Здесь каждый уголок память о маме, о папе... Ты хочешь всё это чужим людям отдать?
— А ты хочешь, чтобы я на улице оказалась?! — не выдержала я.
— Не драматизируй, Ирка! Ты всегда так — сразу в крайности бросаешься!
Он сорвался на крик, и я поняла — бесполезно. Алексей всегда был упрямым, но сейчас, после маминого ухода, он вцепился в эту квартиру как в последнюю соломинку, связывающую его с прошлым. Я его понимала. Правда понимала.
Но понимание не оплачивало моих счетов.
***
Через неделю я втайне от Алексея повесила объявление о продаже. Внутри всё переворачивалось, когда я фотографировала комнаты — большую, с выцветшими зелёными обоями, которые мама так любила; маленькую, где когда-то была наша с братом детская; кухню с винтажным буфетом, который папа привёз откуда-то из командировки...
Каждый кадр словно вырывал кусок сердца.
Риелтор обещала быструю продажу — район хороший, метро рядом. Я молилась, чтобы Лёшка не узнал до последнего. Глупо, конечно. Его подпись на документах всё равно понадобится.
Но он узнал раньше. Гораздо раньше.
— Ты что натворила?! — его голос в телефонной трубке звенел от ярости. — Мне только что позвонили какие-то люди, спрашивают, когда можно посмотреть квартиру! Ты с ума сошла, Ирина?!
Я молчала, прикусив губу.
— Да как ты могла?! За моей спиной! — он почти кричал. — Это подло, понимаешь? ПОДЛО!
— Лёш, я пыталась с тобой поговорить...
— И я сказал НЕТ! Ты что, оглохла? Я не дам своего согласия, никогда! Эта квартира — всё, что у нас осталось от родителей!
— У тебя есть твой дом, своя семья, — тихо возразила я. — А у меня ничего. Машка уехала...
— А, так вот оно что! — он словно обрадовался, найдя новую мишень для гнева. — Ты дочурку свою избалованную спасаешь! Она, значит, по Европам разъезжает, а ты семейные реликвии продаёшь?
— Не смей трогать мою дочь! — теперь уже закричала я. — Она учится, получает образование!
— Вот пусть сама и зарабатывает! Я в её возрасте...
— Хватит! — я оборвала его. — Я уже всё решила.
В трубке повисла тяжёлая тишина.
— Значит, так, — наконец произнёс он чужим, ледяным голосом. — Запомни: я тебе этого не прощу. Никогда. У тебя больше нет брата.
Короткие гудки резанули по ушам.
Я опустилась на краешек кровати, сжимая телефон в руке. Предательские слёзы катились по щекам. Я звонила Машке, надеясь услышать поддержку, но дочь была занята подготовкой к экзаменам.
— Мам, я сейчас не могу разговаривать, — торопливо сказала она. — У меня завтра важный тест. Давай потом, ладно?
— Конечно, зайка, — я старалась, чтобы голос звучал бодро. — Удачи тебе.
Когда экран телефона погас, я наконец дала волю слезам.
Одна. Я осталась совсем одна.
***
Николай появился как спасение. Старый друг семьи, он когда-то работал с папой, часто бывал у нас в гостях. Я не видела его лет десять, а тут вдруг он позвонил сам — увидел объявление о продаже.
— Ирочка, какая встреча! — он обнял меня на пороге квартиры, куда пришёл на просмотр. — Как же ты изменилась... похорошела!
Я слабо улыбнулась. В свои сорок пять я точно не похорошела — осунулась от стресса, под глазами залегли тени. Но Николай всегда был галантным.
— Очень грустно, что приходится продавать, — он покачал головой, оглядывая знакомую обстановку. — Столько воспоминаний...
— Да, — только и смогла выдавить я.
Он ходил по комнатам, и его присутствие здесь казалось почти естественным — не то что чужие люди с холодными оценивающими взглядами, которые приходили раньше.
— Знаешь, я давно искал жильё в этом районе, — сказал он, присаживаясь на край дивана. — Для своего небольшого проекта. Буду честен — планирую сделать здесь офис для своей компании. Но обещаю, — он поднял руку, словно клянясь, — буду бережно относиться к памяти этого дома. К тому же, я готов предложить больше рыночной цены. Ведь это не просто квартира... для меня она тоже часть истории.
Я смотрела на его искреннее лицо и думала: может, это судьба? Может, так правильно — чтобы квартира досталась не случайным людям, а тому, кто знал маму и папу?
— А Алексей что думает? — спросил Николай.
Я отвела взгляд.
— Он... против. Категорически.
Николай понимающе кивнул.
— Ирина, я не хочу становиться причиной семейного конфликта. Но если вы всё-таки решитесь... — он достал визитку, — позвоните мне. Я подожду, сколько нужно.
***
Ждать пришлось недолго. Через три дня мне позвонили из банка и вежливо напомнили о просроченном платеже по кредиту. Ещё через день хозяйка квартиры прислала сообщение, что если я не съеду вовремя, она удержит залог.
Я набрала номер Николая дрожащими пальцами.
Документы мы оформляли в тихом нотариальном офисе. Я надеялась до последнего, что Алексей смягчится, но он пришёл, холодно кивнул мне, молча подписал бумаги там, где показал нотариус, и, не прощаясь, вышел.
— Лёша, подожди! — я выбежала за ним на улицу.
Он остановился, не оборачиваясь. Его спина была напряжена, плечи — окаменели.
— Лёш, ну не уходи так... Мы же семья, мы...
— Были семьёй, — он наконец повернулся. — Ты сделала свой выбор, Ирина.
— Но что мне оставалось?! — я почти кричала, не обращая внимания на прохожих. — Что?!
Он смотрел сквозь меня.
— Всегда есть выбор. Ты выбрала деньги.
И ушёл, размашисто шагая, не оглядываясь.
А я стояла, обхватив себя руками, и смотрела ему вслед, не в силах двинуться с места. Где-то в глубине души я знала, что он прав. Но разве у меня был другой выход?
***
Деньги от продажи квартиры испарились быстрее, чем я могла представить. Долги, кредит, помощь Машке, аренда нового жилья... Я нашла маленькую двухкомнатную квартиру на окраине — всё, что могла себе позволить. Серые стены, унылый вид из окна на гаражи, шумные соседи.
Перетаскивая вещи из маминой квартиры — те немногие, что решила сохранить, — я всё время плакала. Каждая безделушка, каждая книга хранила воспоминания. Старый сервиз, который мама доставала только по праздникам. Часы с кукушкой, от которых Алексей в детстве приходил в восторг. Альбомы с фотографиями...
На новом месте всему этому не нашлось подходящего уголка. Вещи стояли кое-как, громоздились в шкафах, напоминая о том, чего уже не вернуть.
Машка звонила редко — была занята учёбой, новыми друзьями, новой жизнью. На мои вопросы отвечала коротко: "всё нормально", "справляюсь", "потом расскажу". Я чувствовала, как она отдаляется, как рвутся незримые нити, связывающие нас.
А от брата не было ни слова.
***
Спустя три месяца я набралась храбрости и поехала в старый район. Сама не знала зачем — просто потянуло. Может, хотела увидеть знакомый двор, посидеть на лавочке, где мы когда-то с мамой кормили голубей...
То, что я увидела, заставило меня застыть на месте.
У нашего подъезда стояла строительная техника. Рабочие выносили из квартиры старую мебель, среди которой я узнала буфет, комод, книжные полки... Всё то, что было выставлено на продажу вместе с квартирой и что Николай обещал "беречь как память".
Из окон доносился грохот — кто-то сбивал плитку в ванной. А на балконе второго этажа — маминого балкона с геранями — устанавливали огромную вывеску.
Я поднялась на второй этаж, как во сне. Дверь в квартиру была распахнута настежь. Внутри кипела работа — стены оголились до бетона, пол был вскрыт, потолки подготовлены к натяжке. Офис. Обычный безликий офис.
— Вам кого? — строго спросил прораб.
— Я... я просто... — слова застряли в горле.
— Посторонним нельзя, женщина. Идите отсюда.
Я попятилась, споткнулась о порог и чуть не упала. Ноги не слушались. В углу коридора я заметила свисающий со стены ошмёток обоев — тех самых, зелёных, которые выбирала мама. "Смотри, Ирочка, как солнце красиво на них играет!" — словно услышала я её голос.
Я выбежала на улицу, задыхаясь от слёз.
У мусорного контейнера стояла старая тумбочка — та самая, из которой мама доставала нам с Лёшкой конфеты после школы. А рядом валялась деревянная рамка с разбитым стеклом — точь-в-точь как та, в которой стояла наша семейная фотография.
Я привалилась к дереву, чувствуя, как подгибаются колени. Что я наделала? ЧТО Я НАДЕЛАЛА?
***
Дом Алексея встретил меня тишиной. Я стояла перед его дверью, не решаясь позвонить. Часы показывали почти десять вечера. Может, он спит? Может, его нет дома?
Нет. Мне нужно это сделать. Сейчас или никогда.
Я нажала на звонок.
Дверь открылась почти сразу, словно он ждал. Алексей выглядел осунувшимся, постаревшим. В глазах — усталость и... что-то ещё. Боль?
— Зачем пришла? — спросил он без приветствия.
Я молчала, разглядывая его лицо, такое родное и такое чужое одновременно. Что я могла сказать? Что прошу прощения? Что была не права? Что деньги разлетелись, а счастья не принесли? Что каждую ночь вижу во сне мамину квартиру и просыпаюсь в слезах?
— Я... — начала я и запнулась. — Я была сегодня там.
Он вздрогнул.
— Там всё... — я сглотнула комок в горле. — Там всё сломали. Ничего не осталось. Ни обоев, ни карнизов, которые папа вырезал... Ничего.
Алексей смотрел мимо меня, куда-то вдаль.
— И что ты хочешь от меня услышать? "Я же говорил"? — его голос звучал глухо.
— Нет, — я покачала головой. — Я не за этим.
Я посмотрела ему прямо в глаза.
— Я пришла сказать, что ты был прав. И попросить прощения. Я знаю, что не заслуживаю его, — добавила я торопливо. — Просто... хотела, чтобы ты знал: я понимаю теперь. Поняла, что продала не стены — продала частичку нас самих.
Он долго молчал, стоя в дверном проёме. В тёмной глубине квартиры я заметила детские рисунки на стене, фотографии в рамках — его семья, его крепость, его дом. То, что у него всегда будет, а у меня — уже нет.
Наконец Алексей тяжело вздохнул и едва заметно кивнул, принимая мои слова. Потом медленно, словно с неохотой, закрыл дверь — не захлопнул, просто закрыл. Без приглашения войти, без прощения, без надежды.
Я стояла у его порога, чувствуя, как по щекам катятся горячие слёзы. В голове крутилась одна мысль: некоторые вещи невозможно купить или продать. Некоторые двери, однажды закрывшись, не открываются снова.
Дождь усиливался. Где-то вдалеке проехала машина, разбрызгивая лужи. Я наконец повернулась и медленно побрела прочь. Туда, где меня ждали чужие стены.