Всё началось с невинного звонка в дверь в восемь утра. Я стоял на кухне в одних боксёрах, пытаясь налить кофе в дрожащие после вчерашнего корпоратива руки, когда в глазнице дверного глазка мелькнуло знакомое малиновое пятно. Это могла быть только она — теща Маргарита Семёновна, чей визит предвещал минимум три дня апокалипсиса.
— Здравствуй, Витенька, — пропела она, проскальзывая в прихожую мимо меня, как бронепоезд через шлагбаум. — Ты почему без тапочек? Ноги застудишь. Или вы тут уже по-европейски живёте? — Она швырнула на пол огромную сумку с банками солёных огурцов, которые, как я подозревал, были закатаны ещё при Брежневе.
Жена Лена, услышав гул тещиного голоса, вынырнула из спальни с лицом человека, который только что осознал, что забыл выключить утюг перед полётом в Таиланд.
— Мама? Ты же говорила, что приедешь в субботу...
— Суббота у пенсионеров каждый день, — отрезала теща, уже расставляя свои флакончики с травами на нашей хрустальной полке. — А вы тут, вижу, без меня совсем одичали. — Она ткнула пальцем в пятно на обоях, оставленное в прошлом году шариковой ручкой младшего сына. — Это что? Современный дизайн?
Дальше было как в замедленной съёмке. Маргарита Семёновна прошлась по квартире, как ревизор из райадминистрации, комментируя всё: пыль на люстре («Уборщица в отпуске?»), мои носки на диване («Молодёжь нынче свиньи») и даже количество зубных щёток в стакане («Трое детей, а щёток четыре. Интересно»).
К обеду я уже сидел на балконе, докуривая третью сигарету подряд, когда Лена осторожно приоткрыла дверь:
— Витя, она остаётся на неделю. Папина гипертония, говорит.
— У твоего отца гипертония с 1992 года! — прошипел я. — Это же её стандартный предлог, когда хочет устроить нам ад!
— Она же мама... — Лена потупила взгляд, и я понял: битва проиграна ещё до начала.
На следующий день Маргарита Семёновна перешла в наступление. Утром она устроила детям допрос за завтраком:
— Коля, почему у тебя в рюкзаке двойка по математике? В моё время двоечников пороли крапивой!
— Бабушка, это тройка, просто учитель криво написал...
— Врёшь! У меня зрение хоть сейчас в космос!
К вечеру она добралась до меня:
— Витя, а ты не думал сменить работу? Друг Леночкиной подруги — Сережа — вон, в такси работает, два миллиона в месяц получает!
— Маргарита Семёновна, я архитектор...
— Архитектор безработных зданий! — фыркнула она. — Вчера мимо пустыря шла — табличку видела: «Снесено по проекту В.К.». Это ты?
Кульминация наступила на третий день. Возвращаясь с работы, я застал картину: теща, стоя на табуретке, перевешивала наши свадебные фото, заменяя их своими портретами в молодости.
— Что вы делаете?! — вырвалось у меня.
— Наводю красоту. Вы тут как в общежитии живете — ни уюта, ни стиля.
— Это наш дом!
— Ваш? — она медленно слезла с табуретки, как коршун с ветки. — Моя дочь прописана здесь. Значит, и моё.
Вечером я взорвался:
— Либо она, либо я!
— Витя, она же через четыре дня уезжает...
— Через четыре дня я или сопьюсь, или сяду за решётку!
Но судьба подкинула неожиданный выход. На четвёртый день теща, роясь в моём столе (искать «заначки от Леночки», как она объяснила), нашла старый проект моего студенчества — чертежи реконструкции её родной деревни.
— Это... это наша церковь? — она вдруг села, впервые за неделю потеряв дар речи.
— Да. Я когда-то мечтал восстановить её...
— Мой дед здесь венчался, — её голос дрогнул. — В 41-м немцы расстреляли священника на этих ступенях...
Мы просидели до утра. Она рассказывала про эвакуацию, про то, как прятала хлебные карточки в подоле, про первую любовь — парнишку из стройбата, который подарил ей на прощание карандашный рисунок той самой церкви. А я слушал, вдруг поняв, что её вечное брюзжание — просто щит. Щит от воспоминаний о голоде, о страхе, о том, как в 90-е она одна тащила Лену и её брата-инвалида, продавая кровь.
Когда на рассвете она уезжала, то сунула мне в карман свёрток с пирогами и запиской: «Извини. Ты хороший муж. Только носки убери с дивана».
Сейчас эта записка висит у меня над столом. А на столе — новый проект: маленькая часовня в той самой деревне. Маргарита Семёновна прислала фотографию места и 50 тысяч рублей — все свои сбережения. В письме всего три слова: «Сделай красиво, архитектор».
P.S. Вчера звонила — предупредила, что приедет на стройку инспектировать. Говорит, у неё глаз намётан. Боюсь, теперь она будет ездить к нам еженедельно. Но теперь-то я знаю её секрет: под слоем едких замечаний — человек, который просто хочет быть нужной. Хотя носки с дивана я всё-таки убрал.