Сначала отрывок из "Понедельника..."
...Эксперимент произвёл на меня тягостное впечатление, и, устроившись в огромном кресле в приёмной, я некоторое время пытался понять, дурак Выбегалло или хитрый демагог-халтурщик. Научная ценность всех его кадавров была, очевидно, равна нулю. Модели на базе собственных дублей умел создавать любой сотрудник, защитивший магистерскую диссертацию и закончивший двухгодичный спецкурс нелинейной трансгрессии. Наделять эти модели магическими свойствами тоже ничего не стоило, потому что существовали справочники, таблицы и учебники для магов-аспирантов. Эти модели сами по себе никогда ничего не доказывали и с точки зрения науки представляли не больший интерес, чем карточные фокусы или шпагоглотание. Можно было, конечно, понять всех этих горе-корреспондентов, которые липли к Выбегалле, как мухи к помойке. Потому что с точки зрения неспециалиста всё это было необычайно эффектно, вызывало почтительную дрожь и смутные ощущения каких-то громадных возможностей. Труднее было понять Выбегаллу с его болезненной страстью устраивать цирковые представления и публичные взрывы на потребу любопытным, лишённым возможности (да и желания) разобраться в сути вопроса. Если не считать двух-трех изнурённых командировками абсолютников, обожающих давать интервью о положении дел в бесконечности, никто в институте, мягко выражаясь, не злоупотреблял контактами с прессой: это считалось дурным тоном и имело глубокое внутреннее обоснование.
Дело в том, что самые интересные и изящные научные результаты сплошь и рядом обладают свойством казаться непосвящённым заумными и тоскливо-непонятными. Люди, далёкие от науки, в наше время ждут от неё чуда и только чуда и практически не способны отличить настоящее научное чудо от фокуса или какого-нибудь интеллектуального сальто-мортале. Наука чародейства и волшебства не составляет исключения. Организовать на телестудии конференцию знаменитых привидений или просверлить взглядом дыру в полуметровой бетонной стене могут многие, и это никому не нужно, но это приводит в восторг почтеннейшую публику, плохо представляющую себе, до какой степени наука сплела и перепутала понятия сказки и действительности. А вот попробуйте найти глубокую внутреннюю связь между сверлящим свойством взгляда и филологическими характеристиками слова «бетон», попробуйте решить эту маленькую частную проблемку, известную под названием Великой Проблемы Ауэрса! Её решил Ойра-Ойра, создав теорию фантастической общности и положив начало совершенно новому разделу математической магии. Но почти никто не слыхал об Ойре-Ойре, зато все превосходно знают профессора Выбегаллу. («Как, вы работаете в НИИЧАВО? Ну как там Выбегалло? Что он ещё новенького открыл?..») Это происходит потому, что идеи Ойры-Ойры способны воспринять всего двести-триста человек на всём земном шаре, и среди этих двух-трех сотен довольно много членов-корреспондентов и — увы! — нет ни одного корреспондента. А классический труд Выбегаллы «Основы технологии производства самонадевающейся обуви», набитый демагогической болтовнёй, произвёл в своё время заботами Б. Питомника изрядный шум. (Позже выяснилось, что самонадевающиеся ботинки стоят дороже мотоцикла и боятся пыли и сырости.)
Так случилось, что с прессой я начал общаться очень и очень давно (1990 год). Сам я встреч с журналистами не искал, но бегать от них не видел смысла. В моих руках была сверхновая и невероятно мощная наука. Поддержка от государства и бизнеса равнялась нулю. Хорошо было сотрудникам НИИЧАВО воротить нос от прессы, у них была над головой государственная крыша, а за спиной мощь коллектива... А я был один-одинёшенек, а журналисты моими делами интересовались.
Увы, запас доброжелательности к ним у меня быстро иссяк, я понял, что все эти Питомники и Проницательные не принесут моей науке никакой пользы, а только навредят (предупреждал меня Саша Толстых, чтобы не давал я интервью). Попробую сформулировать несколько пунктов, которые поразили меня в работе журналистов.
1.Минимальный интерес к будущему. Это особенно странно потому, что в основном журналисты ждали от меня прогнозов именно на будущее. В будущем их интересовали судьбы звёзд эстрады, результаты выборов, природные катаклизмы... Для реальной футурологии самое неинтересное
2.Минимальный интерес к прошлому. Возможно, в связи с малой грамотностью. Любой разговор о прошлом тут же вызывал у них скуку на лице. "Это всё уже было, давайте поговорим о сегодняшнем дне! Народу прошлое не интересно!"
3.Нулевой интерес к связям прошлого и будущего. То есть фундамент Теоретической истории - исторические повторы - как бы выводятся за скобки, выбивая всю интеллектуальную основу Теории, по сути обезоруживая автора.
4.Никакого интереса к открытиям автора. Это самое мучительное! Смысл жизни учёного - открытие. Ломаешь голову год-два, а может и десять (было и такое). И вот торжественный момент, соприкосновение с мирозданием случилось! Эйфория полнейшая! Готов обнять весь мир, поделиться с ним своим восторгом. Но только не через журналистику. Им плевать! Придётся ведь много времени потратить, вникнуть в суть проблемы, разобраться почему так долго ничего не получалось и вдруг получилось...
Никаких восторгов не дождался я по Виртуну, никто не заметил "Поисков Империи", не удалось раскрутить "Теорию войн". Книги выходили приличными тиражами, издательства старались, я старался... А сотни Питомников и Проницательных мчались мимо, торопясь на встречу с очередным Выбегалло.
5. Не думаю, что идеи Теоретической истории способны воспринять 200-300 человек. Ничего сверхсложного нет в том, что элементом истории является Период в 12 лет, а искусство ТИ лишь в том, чтобы правильно указывать границы и наклеивать на Периоды один из трёх ярлыков. Дело в другом: любой порядок, любая симметрия, всё что так любезно учёному, отвратительно для журналиста. Им нужны страсти, эмоции... Учёный ищет сухой остаток, журналисту нужна вода (извините за каламбур!).
6. Доведенная до абсолюта уверенность, что только они знают то, что нужно народу. Бесконечная череда циничных присловок, типа "пипл хавает" и т.д. Бесконечные рассуждения о тиражах, рейтингах и рекламодателях... Полнейшее непонимание хоть какой-то долговременной миссии своей профессии. Только здесь и сейчас, пожирнее и погуще...
P.S. Разумеется, за 35 лет самого регулярного общения с журналистами, я повидал самых разных людей. Были среди них те, кто пытался плыть против течения (меньше всего на телевидении, почти никого на радио, очень редко в газетах, иногда в журналах). Но течение всё равно смывало их. Бороться с течением журналистики почти невозможно