Люба сидела на кухне, держала руки на столе, как за партой, и пыталась не дрожать. Старшая сестра, Нина, ходила по кухне, закуривая зажигкой одну сигарету от другой.
— Избавься от этого ребёнка, — решительно заявила Нина. — Я сама ребёнка рожу. Да, он не от Валерки, но он того не знает... — Затем помолчала, затянулась и спокойно добавила: — Всё будет как должно.
Люба сжала ладони в кулаки. Ребёнок под сердцем жил. Уже шевелился.
— Это невинный человек, — сказала Люба хрипло. — Я не могу.
— Не дури, — резко отрезала сестра. — Тебе девятнадцать! Что ты сможешь? Где ты жить будешь? Что кушать? Ты сама-то подумай!
Любе не нужно было думать. Она знала все эти ответы. Зарплата у неё была копеечная, снимать квартиру одной — нереально. Поддержки ниоткуда. Мать умерла, отец ставил на Нину.
Нина была звездой семьи: красавица, замужем, с перспективным Валеркой. Теперь эта идиллия могла рухнуть, если всё вскроется.
Люба стащилась на стульчик, зажав рот.
Дни тянулись сливно-серыми. Нина предлагала деньги — не прямо, но подтекстом. То одежду новую принесёт, то предложит сходить в салон.
Раз Валерка пришёл за ней и начал шутить:
— Что-то ты округлилась, Любаш. Не в положении, что ли?
Он смеялся, а Нина бледнела. Люба отвела глаза, пряча живот под широкой кофтой.
Чтобы заглушить страх, Люба ночами гладила маленькие бодики, которые сама шила из старых рубашек. Иногда сидела у окна, держа руку на животе, и шептала:
— Потерпи, маленький. Я тебя никому не отдам.
Ее поддерживала только тетя Валя, старая затюканная женщина с мягким голосом.
— Ребёночек это богом дано, Любочка, не слушай их, не греши.
И Люба держалась.
Когда пришёл срок родов, начался снегопад. Тетя Валя с почерневшим лицом вызвала скорую.
В больнице Люба одна терпела боль. Родовая палата была холодной, в коридоре кто-то ругался. Санитарка недовольно шипела:
— Молодые, залетают, а потом рожают в муках...
Но когда он закричал, маленький красный комочек, её заставило рыдать всхлипами. Его положили на грудь, и Люба закрыла глаза, чувствуя, как маленькое сердечко бьётся рядом с её собственным.
Он был её. Её сын.
Через день в больницу пришла Нина. Принесла фрукты, сок и белую распашонку.
— Ты подумала? — спросила она вместо приветствия.
Люба молчала, поглаживая сына по щеке.
— Ты не справишься, — настаивала Нина. — Отдай его мне. Я скажу, что это мой ребёнок. Валерка поверит. Мы будем растить его в нормальной семье. Он будет счастлив.
— Нет, — твёрдо сказала Люба. — Он мой.
Нина прищурилась.
— Упрямая, как мать. И чем кончила?
Люба отвернулась к окну. Её сын тихо посапывал рядом.
На выписке никто не встретил её. Ни цветов, ни шариков. Тетя Валя забрала её на своём потрёпанном «жигулёнке».
— Ничего, детонька, — утешала она. — Бог поможет.
Они поселились в маленькой комнатке в коммуналке. Стены были потрескавшиеся, но на подоконнике Люба поставила горшочек с фиалкой, который подарила ей медсестра.
Ночами сын плакал, Люба вставала, укачивала его, пела колыбельные, которые помнила с детства.
Иногда Нина приходила, смотрела на ребёнка и шептала:
— Всё равно однажды ты сдашься.
Но Люба держалась.
Шли месяцы. Люба устроилась работать на полставки в аптеку. Деньги были мизерные, но хватало на смеси и подгузники.
Раз вечером в коммунальной кухне Нина снова появилась. Была пьяна. Валерка где-то пропадал.
— Ты гробишь свою жизнь! — кричала она. — Ради этого пищащего куска мяса! Да кто тебя вообще возьмёт замуж теперь?
Люба стояла у плиты, покачивая сына на руках.
— Лучше одна, чем жить во лжи, как ты, — спокойно ответила она.
Нина зарыдала и выбежала из кухни.
На Новый год тётя Валя накрыла на стол: картошка, селёдка под шубой, мандаринки. Маленький Мишка, как Люба его назвала, уже уверенно ползал по комнате.
— За любовь, — сказала тётя Валя, поднимая стакан.
Люба улыбнулась. Её любовь сидела перед ней, размахивая погремушкой.
Она знала: будет тяжело. Будет мало денег, мало сна, много слёз. Но зато у неё есть он.
И это было всё, что ей действительно нужно.
Через год Люба уже работала фармацевтом, сняла угол в нормальной квартире. Мишка рос крепким мальчиком.
А однажды у подъезда Люба встретила мужчину. Он помог донести коляску, рассказал, что его зовут Андрей, что он тоже один растит дочку.
И в глазах его не было ни осуждения, ни жалости.
Просто тепло.
И Люба подумала, что, может быть, жизнь только начинается.