В нашем жутком детстве нас приучали к тому, что никакие наши отрицательные эмоции, как и наши спонтанные желания не имеют значения. С ними некуда, не к кому было идти. Нас дрессировали буквально на то, чтобы мы делали то, что положено и как положено (а если это было не то и не так наказаниями доводили до совершенства исполнения) и при этом всегда были приятными в общении с родителями и другими людьми детьми.
Наша психика пластична настолько, что адаптируется ко всему. Мы-таки научились растворять в сценарии "Радуй других" обратную сторону нашей детской жизни в семье нарцисски и психопата. По нашему внешнему виду и поведению никто не мог заподозрить, что нам очень плохо и внутри, и снаружи, когда мы дома за закрытыми дверями.
Психика лихо отщепляла и закидывала в тень страдания на малейших подступах к сознанию. Представьте, что у наших родителей есть даже золотая медаль за многодетность. Жаль, что такие медали раздают не дети. Мы бы дали им медаль "Непревзойденный дрессировщик века".
К чему я это все, собственно. Да к тому, что вот так выдрессированная я на людях продолжала проявляться после смерти любимейшего мной Зоркого вслед за трагедией нашего разрыва той же милой, старательной, добросовестной, честной девушкой, по поведению которой никто и никогда не догадается, сколько внутренних сил ей приходится приложить к тому, чтобы "держать лицо".
9 апреля 2003 года, в день рождения Зоркого, я, конечно, не думать о нем не могла. Сидела в библиотеке, пыталась понять прочитанное для дипломной работы, но никак не могла. Меня куда-то все тянуло изнутри. Куда? Что?
Ближе к вечеру я отчетливо поняла, что мне надо пойти в церковь. Тем более, что надо поставить свечи за помин души Зоркого. Тогда я была очень редкой захожанкой в храм, в Бога верила с детства, но о воцерковлении не знала почти ничего, в Таинствах Церкви не участвовала, догматикой веры тоже не владела толком. Все было каким-то инфантильным, но очень искренним наитием.
Я впервые попала на вечернюю службу. Свет в маленьком храме был потушен, только свечи горели, нужно было то и дело вставать на колени. Слов молитвы я не разбирала толком, но ритм службы уловила, он как-то словно обнял меня отеческим теплом. Огоньки свечей, запах воска, Распятие Господне, тускло освещенное свечами...Я немного пробилась к ощущению самой себя сквозь пелену плотной боли.
К какому-то батюшке выстроилась очередь. Я не понимала, что это. Оказалось, очередь на исповедь. Я не исповедовалась еще ни разу, не знала, что это и как, но народ пошел, и я пошла, раз надо. Подошла к батюшке, он накрыл меня епитрахилью и стал слушать. Я что-то наговорила ему о самом постыдном в моей совести, он прочитал мне разрешительную молитву и предожил в воскресенье прийти на литургию и причаститься. Что такое Причастие Святых Христовых Тайн я тоже не ведала, поэтому остаток недели провела в изучении данного вопроса и подготовки к нему.
В день, когда я пришла в храм, была служба, посвященная стоянию святой преподобной Марии Египетской. На службе зачитывалось ее удивительное житие о том, как бывшая великая блудница стала великой святой. Я почему-то прониклась историей Святой Марии Египетской. Но тогда еще не поняла почему. Сейчас понимаю, что это был мне еще тогда призыв к покаянию в моей блудной страсти, которую я еще тогда в себе не различала, считая свое фривольное поведение с противоположным полом нормой современности, как это нам, увы и внушается.
Как Мария Египетская не была допущена в храм с паломниками за блуд, так и я не была допущена в свой рай отношений с Зорким за то же. Вероятно, и он допущен ко мне соответственно не был, и он тоже не был святым. Как она потом покаялась впервые и причастилась, попав в храм после осознания своей нечистоты и желания ее смыть духовной жизнью, так и я в неделю святой Марии Египетской в 2003 году впервые исповедалась и причастилась, еще не вполне осознавая значение и глубину этих действ для моей души.
Как Мария Египетская получила напуствие от Богоматери идти в пустыню за Иордан, чтобы там спасаться, так и я, видимо, должна была удалиться в пустыню отказа от своей женской самореализации в связи с гибелью Зоркого и порабощенностью блудной страстью. Но тогда еще я этого в полной мере не поняла, нечем было, духовные очи мои еще и не проросли, чтобы понимать. Но душа все помнит, понимает, принимает и знает, все потом обстоятельно в жизни раскрывает.
В воскресенье я причастилась, стала по воскресеньям ходить в храм, брать с собой младшего брата. Душа несколько воспряла, но я отчетливо помню, как начала среди мужчин в храме безотчетно искать своего жениха. Не Зоркого, кстати, он же погиб, кого-то другого и причем срочно...Сердце ни на кого не откликалось, и я очень расстраивалась от этого каждый раз. О Зорком я старалась не думать. Его нет, а мне надо жить дальше. То ли дальше вперед, но скорее все дальше и дальше от самой себя настоящей, как это и вышло, увы, потом...
Бог помогал очень, это неоспоримо, я сама не справилась бы. Не заставила себя ждать и неожиданная поддержка с легальным переездом от родителей вскоре. Об этом поведаю в следующей главе. А также о том, как больно в ближайшем будущем меня искусила блудная страсть и как я сказала ей "Стоп!", встапв тогда еще на обманный покаянный путь...
Продолжение следует...