Сидеть в офисе с девяти до шести, перекладывать бумажки, слушать нудного начальника… Я не создан для этого. Понимаешь?
Мой дядя Лёша – вечный праздник, который, правда, всегда немного не вовремя. Младший брат папы, он словно забыл повзрослеть где-то между первым курсом института и сегодняшним днем. Ему уже за сорок, а в глазах всё тот же мальчишеский азарт, который так обезоруживал меня в детстве и который сейчас вызывает сложную смесь умиления, легкой досады и какой-то подспудной тревоги.
Я помню, когда мне было лет десять, он клялся сводить меня в планетарий.
— Мы увидим Сатурн, Алёнка! Его кольца! Это же космос, завораживает как настоящая магия! — глаза его горели так заразительно, что я уже чувствовала себя парящей среди звезд.
Я ждала три уикенда подряд, ничего не намечая на субботу, перечитала все доступные книги про звезды. На четвертые выходные он приехал, как всегда вдохновленный и сияющий, с новой блестящей идеей – поехать на рыбалку «ловить щуку размером с тебя». О планетарии он даже не вспомнил!
Тогда я впервые почувствовала это – полное разочарование от его неудержимого, но пустого энтузиазма. Сколько таких «планетариев» было потом – не сосчитать. Обещания помочь с переездом, которые испарялись в день Х, «стопроцентные» бизнес-идеи, требующие небольшого стартового капитала от папы, но почему-то так и нереализованные. И он всегда был окружен симпатичными девушками, и каждый раз казалось, что свадьба не за горами, но до женитьбы дело так и не доходило.
Вот и сейчас мы сидим на даче у бабушки, отмечаем ее юбилей. Солнце заливает веранду, пахнет сиренью и ванилью. Папа, как всегда основательный, поправляет скатерть, мама с тетей Ирой пошли мыть посуду, а дядя Лёша… Дядя Лёша опаздывает. Разумеется.
— Опять, наверное, мир спасает или вдохновение ловит, — ворчит папа, бросая взгляд на часы. Он любит брата, но эта его вечная необязательность выводит его из себя.
— Сережа, ну что ты, — мягко урезонивает его бабушка. — Лёшенька приедет. Он же обещал.
Обещал. Это слово в Лёшином исполнении звучит всегда так искренне, но ветер его переменчивого настроения путает все его планы.
И вот, наконец, калитка скрипит, и на тропинке появляется Лёша. Растрепанный, в какой-то нелепой, но удивительно идущей ему рубашке с пальмами, с букетом полевых цветов, явно собранных по дороге впопыхах. Он сияет так, будто не опоздал на полтора часа, а принес всем благую весть.
— Мамочка, прости опоздавшего блудного сына! Заплутал в трех соснах, пока искал для тебя эти самые волшебные ромашки в мире!
Он вручает букет бабушке, целует ее в обе щеки, и всякое недовольство тает под его обаянием. Бабушка расцветает, папа смягчается, хоть и старается сохранить строгое выражение лица. В этом весь дядя Лёша – он умеет очаровывать, сглаживать углы своей легкостью, своей какой-то детской непосредственностью, которая в сорок лет выглядит одновременно и трогательно, и несколько странно. Он кажется таким свободным, легким, не обремененным заботами, планами, ипотеками, сроками.
— Лёш, ну ты хоть на телефон бы ответил, мы волновались, — все же говорит папа, когда дядя Леша усаживается за стол и тут же начинает рассказывать невероятную историю про то, как он чуть не улетел на воздушном шаре с фестиваля воздухоплавания, потому что «помогал придерживать корзину, а она как взмоет!..».
—Да ладно, — тянет Лёша, отмахиваясь. — Телефон – это оковы двадцать первого века! Привязывают тебя к месту, ко времени, к ожиданиям других. А я люблю спонтанность! Вот решил заехать на фестиваль – и заехал! Такая красота, Серега, такое чувство полета! Ты бы видел!
Он говорит, и глаза его горят. Рассказывает он так увлеченно, что на мгновение я тоже чувствую этот ветер свободы, вижу эти огромные цветные шары на фоне бескрайнего голубого неба. Он умеет завораживать мечтой: в этом его сила и, наверное, его главная ловушка.
— Полеты – это хорошо, — вздыхает бабушка, ставя перед ним тарелку с пирогом. — А работа, Лёшенька? Ты же говорил, что на собеседование собирался, должность хорошая, оклад приличный.
Лёша слегка тушуется, но лишь на секунду. Рука с пирогом замирает на полпути ко рту.
— А, та работа… Мам, ну это же тоска смертная. Клетка! Сидеть в офисе с девяти до шести, перекладывать бумажки, слушать нудного начальника… Я не создан для этого. Понимаешь? Моя душа требует простора. Вот сейчас думаю один проект запустить, связанный с эко-туризмом. Представляешь, маленькие уютные домики на берегу чистого озера, тишина, природа, люди будут приезжать отдыхать душой.
Он снова загорается, рисует словами идиллические картины будущего рая. Папа молча подливает себе чай. Он слышал эти прожекты десятки раз. Я тоже. Когда-то я слушала с восторгом и верой, потом – с надеждой, теперь – с легкой, почти невыносимой грустью. Потому что знаю: скорее всего, этот проект растворится в воздухе так же, как и предыдущие. Не потому, что идея плохая, а потому, что реализация требует рутины, ответственности, усидчивости, умения доводить дело до конца – всего того, от чего мой дядя Лёша бежит, как от огня, прикрываясь красивыми словами о свободе и вдохновении.
— Лёш, а как же та работа в рекламном? — не выдерживает папа. — Ты же всего три месяца там продержался. Говорил, отличный коллектив, перспективы?
— А, это… Серега, ну ты же знаешь, не могу я жить в оковах! — дядя Лёша театрально разводит руками. — Начальник оказался формалист и зануда, требовал какие-то отчеты дурацкие, графики… А это убивает творческий порыв на корню! Я ему так и сказал: «Мое вдохновение не укладывается в ваши таблицы Excel и дедлайны!» И ушел. Красиво, между прочим, ушел: поднял голову и пошел навстречу ветру перемен.
— Красиво, — вздыхает папа и отводит взгляд. — Только квартплату и кредиты ветром перемен не оплатишь.
— Финансы – это тлен, брат! — беззаботно отвечает дядя Лёша, уже увлекаясь новой темой. — Главное – гореть!
«Мне нужно вдохновение», «Я не хочу себя ломать ради серой обыденности», «Жизнь слишком коротка для скучных дел и обязательств» — его любимые мантры. Звучит красиво, даже благородно. Но за этим часто скрывается простой, почти детский страх. Страх неудачи, страх критики, страх быть обычным, таким, как все. Страх взвалить на себя ношу ответственности, которую придется нести долго и упорно. Легче порхать от идеи к идее, от одного мимолетного увлечения к другому, от одной «музы» к следующей, оставляя за собой шлейф незаконченных дел и разбитых сердец.
Я вспоминаю его последнюю девушку, Олю. Милая, серьезная, архитектор. Она смотрела на Лёшу влюбленными глазами и, кажется, искренне верила, что он вот-вот «найдет себя» и они начнут строить что-то общее. Они даже собирались снимать квартиру вместе, Оля уже присматривала варианты.
А потом Лёша просто исчез на неделю – уехал «искать вдохновение и перезагрузиться» куда-то в горы с палаткой. Вернулся просветленный, с бородой и сообщил Оле, что «серьезные отношения на данном этапе его духовного пути – это якорь, мешающий кораблю его души плыть к новым горизонтам». Оля плакала у нас на кухне, тихо и горько, а папа мрачно курил на балконе и ругался сквозь зубы на «этого инфантильного балбеса».
— Ты пойми, Алёнка, — сказал мне тогда папа тихо, когда Оля ушла, — он не злой. Совсем нет. Он просто застрял в юности и боится жить по-настоящему, боится повзрослеть. Думает, что свобода – это когда ты никому ничего не должен и порхаешь, как бабочка. А на самом деле, это просто побег от жизни, от ее трудностей и радостей. И от себя самого он тоже бежит.
Сейчас дядя Лёша снова в центре внимания, рассказывает какой-то смешной случай из своей бурной юности, все смеются, даже папа улыбнулся. Он обаятелен, остроумен, легок – душа компании. Но я смотрю на него и вижу не только эту легкость.
Вижу, как проскальзывает тень непонятной мне тоски в уголках глаз, когда смех стихает. Вижу легкую растерянность, почти испуг, когда разговор заходит о будущем, о конкретных планах других людей – папиной достройке дома, моем поступлении в магистратуру, двоюродной сестре, которая ждет ребенка. Он как будто стоит на перроне оживленного вокзала, смотрит на уходящие поезда чужих жизней, но сам сесть ни в один не решается. Боится, что маршрут окажется слишком скучным, слишком предсказуемым, слишком… земным.
— Алёнка, а ты чего такая серьезная? Задумалась о вечном? — дядя Лёша подмигивает мне через стол. — Неужели мой рассказ про воздушный шар не впечатлил искательницу приключений?
— Впечатлил, дядь Лёш, — улыбаюсь я в ответ, стараясь скрыть сложный клубок мыслей. — Просто думаю… красиво, наверное, так летать. Без привязи, куда ветер понесет.
Он кивает с довольным видом, принимая мои слова за чистую монету восхищения.
— Вот именно! Свобода! Чистая, абсолютная свобода!
Да, свобода. Только почему-то мне все отчетливее кажется, что его свобода похожа на воздушный шарик, который ярко и красиво летит по небу, но управляется случайным ветром, а не собственной волей пилота. И рано или поздно ветер стихнет, или шарик налетит на что-то острое, или просто сдуется.
А настоящая свобода, наверное, в другом. В том, чтобы самому выбирать свой путь, даже если он идет по земле, а не по облакам. В том, чтобы строить что-то свое, пусть маленькое, но прочное и настоящее. В том, чтобы не бояться корней.
Праздник подходит к концу. Дядя Лёша снова легко и стремительно прощается, расцеловывая всех и обещая скоро заехать «на подольше, честное пионерское!».
— Слушай, Алёнка, выручишь до вторника? — шепчет он мне у самой калитки, понизив голос и оглянувшись на папу. — На бензин не хватает катастрофически, а у меня там встреча завтра супер-важная по новому проекту. Отдам сразу, как только первый транш получу!
Я вздыхаю и лезу в телефон. Привычно. Знаю, что «вторник» может растянуться на месяцы, а «первый транш» так и останется частью его воздушных замков.
— Спасибо, племяшка, ты золото! Лучшая! — Он обнимает меня быстро, но крепко, снова улыбается своей обезоруживающей мальчишеской улыбкой и исчезает за калиткой так же стремительно, как появился.
Я смотрю ему вслед, на его легкую, почти летящую походку. Внутри смешивается неизбывная детская теплота к этому вечному мальчишке и тихая, взрослая грусть. Он ищет чего-то большего, бежит от обыденности, от скуки, от ответственности, но, кажется, в этом вечном беге теряет саму жизнь, которая идет своим чередом, не спрашивая, готов ты к ней или нет.
Время-то не ждет, оно жестоко к таким вот "вечным" юношам, оно просто идет вперед, отсчитывая годы, рисуя на лице морщинки, подсчитывая упущенные возможности. А дядя Лёша всё пытается поймать свой попутный ветер, не замечая, что сам давно превратился в тот самый шарик, который летит красиво, но непонятно куда.
И вот я размышляя о его зажигающей улыбке, о неугасающих искорках в глазах, понимаю, как же легко поддаться этому очарованию. Как легко поверить, что жизнь с таким человеком – это вечный праздник, полет без забот, непрекращающееся приключение.
Но потом я вспоминаю папины усталые вздохи после очередного Лёшкиного «прожекта», слезы Оли на нашей кухне, свои детские обиды на несбывшиеся обещания планетариев и походов, и становится немного страшно. Страшно представить, каково это – связать свою жизнь с таким вот легким человеком-шариком.
Ждать его у окна каждый вечер, не зная, принесет ли его случайный ветер сегодня домой или унесет к новым «горизонтам»?
Гадать, какое из его пламенных обещаний – минутный порыв красноречия, а какое – хотя бы тень реального намерения?
Строить планы на будущее на зыбком песке его настроений, зная, что следующая волна его «вдохновения» или «поиска себя» все неминуемо смоет?
Это ведь не жизнь, а вечная тревога, постоянное балансирование на грани, замаскированное под легкость и романтику. Настоящая опора, настоящее тепло, настоящая близость – они ведь рождаются из другого. Из постоянства, из готовности быть рядом не только в моменты фейерверка и полета, но и тогда, когда нужно просто молча подставить плечо, починить протекшую крышу или вместе разбираться со счетами. Из смелости не убегать от трудностей, а встречать их лицом к лицу. Вместе.
И я боюсь однажды встретить такого же вот обаятельного, легкого, вечно юного беглеца от реальности и не разглядеть вовремя за фейерверком его идей и обещаний ту пустоту и ненадежность, которая останется, когда огни погаснут.
Боюсь поддаться его магии мечты, поверить в иллюзию свободы без ответственности и остаться в итоге у разбитого крыла, вглядываясь в небо, по которому улетел красивый и неуловимый воздушный шарик.