Дорогой друг,
я читаю четвёртую главу и вдруг понимаю — будто попал внутрь мастерской. Всё шумит, сверкает бронзой, всё создаётся, зреет, выковывается. И если в предыдущих главах было больше слов о намерениях, о заказе, о людях, то здесь перед нами сама работа — медленная, точная, священная.
Меня особенно тронуло описание медного моря. Такое огромное, что вмещает три тысячи батов воды. Оно стоит на двенадцати быках, повернутых трое на север, трое на запад, трое на юг, трое на восток. И эта устойчивость — словно символ вселенной, покоящейся на четырёх сторонах света. Сила и равновесие. Как будто всё мироздание поддерживает эту святыню, наполненную чистой водой, необходимой для омовения — не тела, а сердца.
Когда я читал об этих деталях — о лопатках, вилках, чашах, подсвечниках, столах — я почувствовал не сухое перечисление, а что-то удивительно живое. Каждая вещь как бы говорит о заботе. О том, как важно было не просто построить, а сделать всё достойно — чтобы мог войти человек в этот дом, стать перед Богом и не быть поглощённым страхом, а услышать в глубине себя: «Ты принят». Потому что это место — дом мира, дом встречи, а не дом суда.
И ещё я поймал себя на мысли — как хочется и свою жизнь устраивать так же, с такой тщательностью. Ведь разве я не строю свой внутренний храм? Не устанавливаю в нём подсвечники — тихие помыслы? Не мою ли я своё «медное море» молитвой и слезой?
Но правда и в том, что я очень часто устаю от этой внутренней работы. Иногда кажется: «Ну зачем эти мелочи? Какая разница, сколько лопат, сколько чаш?» А потом читаю это — и будто кто-то внутри меня говорит: «А ты сам разве не замечаешь, когда в тебе что-то не на месте?» Ведь то, что внутри — рано или поздно станет видимым снаружи. То, как ты живёшь в своём сердце, отразится и в глазах, и в словах, и в поступках.
Я заметил, как часто мне не хватает терпения. Я бы хотел, чтобы всё было сразу — и чистота, и свет, и тишина. А в храме, как мы видим, всё создавалось долго. Сначала определяли размеры, потом искали мастеров, потом делали формы, отливали, шлифовали, переносили, устанавливали… И так — день за днём.
А мы? Мы хотим, чтобы Господь вошёл — а храм в нас даже без фундамента. Хотим, чтобы свет загорелся — а не наполнили маслом лампу. Мне становится стыдно от этого нетерпения. Но одновременно приходит утешение: ведь Сам Он терпелив. И если столько подробностей заботливо вложено в эти описания, значит — и к нам у Него такое же внимание. Он не спешит, не бросает недоделанное. Строит.
Ты знаешь, я всё больше думаю, что путь к Нему — не скачок, не рывок, не вдохновение. Это кропотливая работа, ежедневное распознавание: что чистое, а что подделка. Что бронза, а что глина. Что моё, а что чужое.
И как же дорого, что рядом есть те, кто тоже строит. Кто не смеётся над тонкостями. Кто говорит: «Подержи свет, я подправлю одну чашу». Мне бы хотелось быть таким и для тебя.
Обнимаю крепко.
Твой друг.