Чему судьба шейкеров может научить нас о психологии веры
В Южном Мэне, примерно в сорока минутах от Портленда, находится деревня Саббатдей-Лейк. В конце XIX века её население составляло около 150 человек, и она была одной из нескольких общин шейкеров, разбросанных по Новой Англии и Верхнему Среднему Западу. Точных данных нет, но, по оценкам, в середине XIX века шейкерская вера насчитывала от двух до четырёх тысяч приверженцев. Сегодня Саббатдей-Лейк — всё, что осталось, и его население сократилось до двух человек.
Шейкеры, официально именуемые Обществом верующих во Второе пришествие Христа, являются ответвлением Общества друзей, известных как квакеры. Их прозвали "шейкерами" за пение и танцы на богослужениях. Люди называли их "трясками-квакерами", а затем просто "шейкерами".
Как и квакеры, шейкеры проповедовали пацифизм. У них не было различий между мужчинами и женщинами, людьми разного происхождения и расы. Однако у шейкеров была ещё одна идея, которая, возможно, объясняет их почти полное исчезновение: шейкеры соблюдали обет безбрачия.
Без детей, которых можно воспитывать в своей вере, шейкеризм мог распространяться только за счёт привлечения взрослых. И это поднимает интересный вопрос: может ли религия выжить в таких условиях? Или её выживаемость обусловлена тем, что она "высаживается" в более плодородной (или, как некоторые сказали бы, уязвимой) психологической почве?
Конечно, вы можете возразить, что упадок шейкеров связан не столько с отсутствием детей, сколько с тем, что мало кто хочет давать обет безбрачия. Возможно, религия, допускающая секс, но проповедующая анти-натализм, могла бы достичь большего успеха?
Возможно. Но не забывайте, что существуют религиозные ордена, где обеты безбрачия — обычное явление. Католические священники и монахини, например, не имеют детей, и хотя их число сокращается, всё же в Соединённых Штатах насчитываются десятки тысяч священников, а по всему миру — сотни тысяч.
Не поймите меня неправильно. Я согласен, что требование воздержания от секса — серьёзное испытание. Но учитывая продолжающуюся жизнеспособность столь многих религиозных орденов, становится ясно, что именно безбрачие — не единственная причина гибели шейкеров. Число католических священников и монахинь всегда могло пополняться благодаря детям мирян-католиков. У шейкеров детей не было, и это — основное различие.
Человек видит — человек повторяет
Религия, утверждаю я, нуждается в детях для своего распространения. Чтобы понять, почему, давайте взглянем шире на то, как дети учатся общим моделям поведения, наблюдая за взрослыми в своей жизни.
В одном исследовании шимпанзе и детей в возрасте 3–4 лет показали, как взрослый человек достаёт лакомство из запертой коробки. Взрослый сначала открывал крышку сверху, потом дверцу спереди и доставал лакомство через переднюю часть. В некоторых экспериментах коробка была непрозрачной, в других — прозрачной. Шимпанзе, наблюдавшие за действиями человека с непрозрачной коробкой, копировали его действия, сначала заглядывая в верхнюю крышку, а затем в переднюю дверцу. Но если коробка была прозрачной и они видели, что верхняя крышка бесполезна, они сразу шли к передней дверце.
Дети же копировали взрослого независимо от того, прозрачна коробка или нет. Они повторяли последовательность действий — "сначала вверх, потом вперёд", — даже если взрослый отсутствовал в комнате. Они делали это даже после того, как их спрашивали, какие из шагов были "глупыми и ненужными".
В другом исследовании одной группе малышей показали женщину, которая, поставив руки на стол, наклонялась вперёд, чтобы включить выключатель головой. Другая группа видела, как женщина, замёрзнув, обернулась в одеяло, а затем, не используя руки, включила свет головой.
Когда детям предложили включить свет, малыши из первой группы копировали женщину, ставили руки на стол и использовали голову. А дети из второй группы включали свет руками, предполагая, что женщина использовала голову только потому, что её руки были заняты.
Эти эксперименты показывают, что дети склонны копировать поведение взрослых, особенно если видят в нём намеренность. Однако дальнейшие исследования показали, что одного намерения недостаточно. Важно, признаёт ли взрослый свою компетентность. Если взрослый утверждает, что он эксперт, дети слепо следуют за ним, даже видя, что его действия иррациональны. Если же взрослый заявляет, что просто экспериментирует, дети чаще используют свои собственные идеи.
Что это значит для религии?
Религиозные ритуалы, с точки зрения ребёнка, представляют собой настоящее пиршество намеренных, взаимосвязанных действий: молитва, пение, коленопреклонение. При этом эти действия демонстрируются признанными авторитетами — родителями, учителями или духовенством.
До того как ребёнок станет способен понимать сложные теологические доктрины, он уже оказывается "вовлечённым". Наблюдая за действиями взрослых, он копирует их. Взрослый атеист может смотреть на религиозные обряды скептически, но инстинкт ребёнка — подражать.
И этот инстинкт, несмотря на его очевидные недостатки, является эволюционным преимуществом. В условиях дикой природы ребёнок, ничего не знающий, может быстро научиться многому, доверяя взрослым. Особенно в обществе, где знание хранится в традициях, копирование действий родителей и соседей — это важный способ выживания.
Эффект гуру
Имитация — это ещё не вера. Раннее копирование ритуального поведения не обязательно, да и обычно не сопровождается тщательно продуманными теологическими обоснованиями. Но как тогда процесс подражания религиозным ритуалам связан с принятием религиозных убеждений?
Проще говоря, та самая "доброжелательная уступка", которая побуждает нас копировать на первый взгляд иррациональное поведение, также заставляет нас предполагать, что, хотя язык может казаться бессмысленным, в нём всё же скрыт смысл, даже если мы пока не можем его постичь. Философ Дэн Спербер называет это "эффектом гуру".
Спербер и его коллега Диардре Уилсон наиболее известны своей концепцией релевантности. В техническом смысле релевантность идеи для человека зависит от двух факторов:
- насколько сильно она субъективно влияет на наше восприятие мира,
- сколько усилий требуется, чтобы её понять.
Идея является очень релевантной, если её легко воспринять, но при этом она кардинально меняет наш взгляд на вещи. Мы часто используем эстетические термины, чтобы описать такие идеи, называя их "элегантными" или "красивыми". Гении, такие как Ньютон или Эйнштейн, известны тем, что сводили кажущуюся сложной механику физической вселенной к коротким выражениям. Изучение этих выражений приносит удовлетворение, как разгадка загадки, ответ на которую кажется очевидным, когда мы его слышим.
С другой стороны, если идея ничего нового не добавляет к тому, что мы уже знаем, она скучна, даже если её легко понять. А если её слишком трудно усвоить, она, скорее всего, утратит наш интерес.
Но иногда идея кажется нам доступной, и мы чувствуем, что, поняв её, мы откроем для себя нечто, способное изменить нашу жизнь. Такие проблемы мы готовы решать долго и упорно. Иногда это приводит к успеху, как у Архимеда с его моментом "Эврика". Иногда — нет. А порой, как в случае с попытками примирить квантовую механику с общей теорией относительности, остаётся неясным, найдётся ли решение вообще.
То, воспринимается ли идея как многообещающая, зависит от ряда факторов. Например, насколько она похожа на проблему, которую мы уже понимаем? Или насколько мы доверяем тому, кто предлагает нам эту идею?
Вот в чём дело: когда речь идёт о сверхъестественных или метафизических идеях в религии, та самая "доброжелательная уступка" заставляет нас предполагать, что, поскольку те, кто рассказывает нам об этих вещах, являются авторитетами, в их словах должно быть что-то чрезвычайно важное, даже если мы пока не можем этого понять.
Спербер объясняет это следующим образом:
Маленькой Люси её учитель говорит, что огурцы на 95% состоят из воды. Люси воспринимает воду как жидкость. Но огурцы — это твёрдые предметы, вода из них не течёт. Так что же может значить учитель? Однако, признавая авторитет учителя, Люси теперь верит, хотя и не полностью понимает, что каким-то образом огурцы действительно на 95% состоят из воды. Трудность понимания этой идеи подсказывает ей, что это важная информация, которую стоит запомнить и обдумать, пока она не разберётся лучше.
Люси также говорили её родители и в воскресной школе, что Бог везде. В это она тоже верит, но лишь частично понимает. Если многие дети в конечном итоге понимают, как твёрдые тела, такие как огурцы, могут быть в основном сделаны из воды, то вера в то, что Бог везде, остаётся невозможной для полного осознания. Эта таинственность, если уж на то пошло, даже лучше признаётся теологами, чем детьми. Для верующих значимость этого убеждения не вызывает сомнений, а его таинственность является сильным показателем его важности.
Непостижимость воспринимается как глубина.
Заключение
Вера требует доверия и удивления, но оба эти качества уменьшаются с возрастом. Более того, есть причины, почему дети проявляют больше доверия и удивления, чем взрослые. Им нужно больше учиться, а удивление мотивирует их на исследования. Разрыв между их знаниями и знаниями взрослых больше, а доверие помогает им быстро преодолеть этот разрыв.
Взрослые, впервые сталкивающиеся с религиозными или духовными идеями, обычно более скептичны. Не потому, что они умнее, а потому, что их "функция релевантности" работает иначе. Для них не так очевидно, что новая идея действительно важна, и они не склонны воспринимать её источник как авторитетного.
И это тоже имеет смысл. Укоренившиеся убеждения не просто существуют. Они выполняют функции, определяя границы наших индивидуальных и социальных идентичностей, мотивируя действия. Как только мы приобрели убеждения, которые нас устраивают, менять их без веских причин нерационально.
Именно это, даже больше, чем их обет безбрачия, объясняет угасание шейкеров. Шейкеризм просто не предлагает взрослым достаточно убедительных причин для принятия их веры.
Учитывая эти факты, возникает вопрос: существует ли версия религиозной веры, которая могла бы лучше подойти взрослым? Возможно, вера, лишённая сверхъестественных элементов, но сосредоточенная на этических, эстетических и экзистенциальных проблемах, как, например, дзен-буддизм, унитарное христианство или этический гуманизм?
Противоположные веры также существуют. Некоторые из них избегают сверхъестественных претензий, но привержены сомнительным этическим установкам, таким как национализм, карьеризм или культ знаменитостей. Другие с энтузиазмом принимают сверхъестественные утверждения — например, культ Матери-Богини, — но обычно зависят от харизматичных лидеров.
Суть в том, что мир, становящийся всё более скептичным по отношению к традиционным религиям, не становится скептичным по отношению к самой идее религии. Давление повседневной жизни делает более насущными такие вещи, как работа, деньги или дружба, чем абстрактное, трансцендентное благо, о котором дети могут размышлять в своё удовольствие.
К концу этого столетия численность населения Земли, как ожидается, достигнет пика и начнёт долгий спад. Никто не может с уверенностью сказать, будет ли в это же время возрождение традиционных религиозных верований. Это возможно, но я в этом сомневаюсь. В мире с меньшим количеством детей и с увеличивающимся числом взрослых, выросших в секулярных семьях, где традиционные религии найдут необходимые запасы доверия и удивления, чтобы выжить?
Если вам нравится читать статьи на нашем канале и вы хотите помочь в его развитии, вы можете поддержать канал донатом: