Лето 1969 года, - было первое лето, которое Леночка запомнила. И это было очень даже насыщенное событиями лето!
День Рождения мамы Светы
В конце мая девочке исполнилось три года.
Вряд ли это событие как-то отмечали в семье, поскольку и в дальнейшем именно в семье её дни рождения как-то не склонны были отмечать. Ну, потом, лет с 4-х, стали дарить какие-то подарки (может, и на три года дарили). Но никаких тёплых семейных застолий по этому поводу никогда не устраивали. И толком, в общем, и не поздравляли.
Вот Светин День рождения, через две недели после Ленкиного, отмечали всегда, а уж 25-летие, - конечно, - особенно!
На 25-летие снохи в этот раз и Мария Михайловна из Калинина пожаловала, и московская тётка Вити, - Феодора. "Тётя Феша в лифте застряла!" - с радостным смехом сообщала Света окружающим, и Леночка, в праздничной суете, подумала, что это очень даже весело - когда баба Феша застревает в лифте! Все бегали из квартиры на лестничную клетку, дверь их квартиры была распахнута, много нарядных людей, накрытый стол, вкусные запахи, радостное возбуждение... И тётя Феша с какими-то ещё гостями, - величавая, с толстой тростью, - выходящая, наконец, из их сетчатого лифта... Это был единственный раз, кажется, когда она пожаловала к ним в гости.
А первой встречи со второй бабушкой, - бабой Маней, - Леночка не запомнила. И вообще, её сестру "тётю Фешу", - она называла её, как родители, - девочка уже знала, и довольно хорошо, а родную бабушку - нет.
Первая поездка в Калинин
Впрочем, этим летом её свозили к ней в Калинин, на несколько дней. Но почти ничего из этой поездки девочка так же не запомнила, а что запомнила, так и не смогла отделить от воспоминаний о другой поездке, - в подмосковную Аникеевку. Помнит только, что гуляла одна во дворе бабушкиного дома, да низкий заборчик-палисадничек...
Последнее посещение домика тёти Феши
Леночка несколько раз бывала у тёти Феши, в её одноэтажном домике, до которого она с родителями ехала на троллейбусе, вдоль Москвы-реки (как сказал папа). На реке колыхались какие-то пирамидки - белая и красная. "Что это?" - спросила девочка. - "Это буйки, - ответил папа, - за них нельзя заплывать". Леночка не вполне поняла, и ей не очень понравилось, что интересные пирамидки названы каким-то пренебрежительным и некрасивым словом - "буйки".
Они вышли из троллейбуса и пошли к домику, который стоял на берегу небольшой речки. В речке ходили мальчишки, которых Леночка сразу обозвала "хулиганами", - потому что кем же ещё могут быть мальчишки 10-12 лет, с закатанными штанами, босиком ходившие в воде? Во всяком случае, они были чужими и чуждыми ей существами.
Вот и кривой, утопший окошком в земле домик тёти Феши! В квартиру можно было войти, спустившись по каменным ступенькам вниз. "Ох!"- воскликнула старушка, поднимаясь со стула. (Сколько ей тогда было? 69. Так же, как Леночкиному дедушке, - оба с 1900 года). Она не ожидала, что они придут, сидела в сумерках комнаты, у окна. Тётя Феша сказала, что всё, переезжают они, и домик этот скоро снесут.
Женщина в синей кофте
- Шура, Шура, - на Земляном Валу женщину задавили, женщину в синей кофте! - воскликнула бабушка Катя, выглядывая с балкона. Дедушка, в своей полосатой пижаме, тоже глянул туда с балкона. А бабушка подхватила за руку Леночку, и они быстро очутились на тротуаре, и перед самыми их глазами, на серой дороге, казавшейся девочке выпуклой в этом месте, лежала неподвижно женщина. Просто лежала, и ей было всё равно до них до всех. Она была вся "простая", - с простыми серыми волосами, - чёрными с густо вкраплённой в них сединой, подстриженными ниже ушей, в простом сереньком каком-то платье, с надетой сверху грубоватой синей кофтой, в грубых коричневых грязных туфлях. В руке её была грубая коричневая сумка. Женщина была глубоко чужда девочке этой своей грубой простотой, потому что ни у бабушки её, ни у мамы, ни у тётей, таких грубых и простых вещей она никогда не видела. И, конечно, ей её не было жалко. Ей было просто странно смотреть на неё, лежащую посреди дороги. Но где-то в самой глубине души она считала, что этой простой и грубой женщине "так и надо". А бабушка между тем оживлённо разговаривала с их соседкой. Бабушка любила всякие такие происшествия. (Здесь ещё обошлось без крови. А потом, уже на Щёлковской, бабушка с Леночкой протиснется к самому месту происшествия, когда задавленный мужик будет весь в крови, - и на лице, и на белой порванной рубахе. Но Кате и в голову не приходило, что это неподобающее зрелище для ребёнка. Вернее, она вообще не думала о ребёнке (она ж ещё маленькая, - что она там видит и понимает?),- а самой ей нравилось смотреть на пострадавших. Это бодрило её. Это напоминало войну и госпиталь. И молодость. И счастье. То, чего больше не будет...
Первый выезд за город. Аникеевка
Леночка никогда потом не спрашивала, когда они ездили, - то есть, в каком месяце, на каких условиях, - то есть, в гости или сами снимали комнату на этой даче, и почему вообще поехали.
В Аникеевке начала снимать дачу племянница дедушки, Галя, с тех пор, как (в декабре 1964) родилась её дочь, Олечка; для Олечки и бабушки Лиды. То есть, это началось летом 1965 года, когда Леночки ещё не было.
Думаем, что, скорее всего, они сняли комнату в том же доме, в котором из года в год, 16 лет (1965-1981 годы), снимала комнату тётя Галя. Сняли на месяц, - попробовать, так сказать. И комната эта была на втором этаже, где жили и хозяева домика. (А семейство Галины всегда снимало на первом, - первая комната налево, - господи, как сейчас помним!). На второй этаж вела крашеная тёмно-коричневая лестница, с перилами, находившаяся посреди кухни. Потом, в сознательном детстве, подниматься на неё будет девочкам запрещено. А тогда они то и знай ходили по этой лестнице вверх-вниз. И Леночка запомнила дождливый день, и как дождь шелестит по траве, за окном, и возглас бабушки: "Ботики! Леночке нужны ботики!" И как стройная фигурка бабушки появилась наверху лестницы, с чёрными дамскими резиновыми ботиками в руке, и её вдруг озарило вышедшее после дождя солнце. И девочка вдруг задохнулась от подступившей к горлу любви к бабушке.
Потом ей вставили ножки, прямо в сандалиях, в дамские ботики, на каблучке, и с полым внутри каблучком, который, за неимением каблука, заполнялся деревяшкой. Девочке понравилось оставлять следы этими каблучками на мокрой дачной тропинке.
Здесь ребёнок впервые очутился на вольной природе, и вдыхал её в себя, что называется, всеми порами. Она помнит себя на бескрайнем поле, на котором росли бесконечные белёсые колоски. Так чудесно было находиться на этом поле, среди этих колосков, и чувствовать, что тебя любят, - кто-то невидимый, глядевший на неё сверху... Здесь, среди природы, Он ощущался очень явственно. Она не была Державиным, и не знала ещё, наверное, слова "Бог", - поскольку росла в атеистическое время в атеистической семье. Для неё он был "кто-то", даже не вполне осознанный. Но какова же была её досада, когда Леночка обнаружила, что на неё смотрит и вполне осязаемый и называемый, вполне конкретный белобрысый мальчик Алёша, - сынок кого-то из других жителей съёмного дома. Смотрит уже, вероятно, долго и упорно. Леночка повела рукой, желая стереть это ненужное ей лицо мальчишки, убрать из этого, такого счастливого без него, мира. Но мальчишка не убирался, и всё смотрел на неё...
"Алёшка в Ленку влюбился!", - смеялась потом с папой её весёлая мама...
Продолжение следует.