Старинный портрет работы Жана-Лорана Монье, написанный в 1802 году и мало тронутый временем, — один из многих в ряду подобных. На полотне — мать и сын. Скромная блуза молодой женщины никак не выдаёт в ней одну из богатейших помещиц России, наследницу многомиллионного состояния. Взор, задумчивый и мечтательный, устремлён в неведомую даль. Что прозревает он? Судя по безмятежной полуулыбке, позирующая художнику Екатерина Фёдоровна Муравьёва не ждёт суровых ударов судьбы, которые обрушатся на неё уже спустя 5 лет, по смерти любезного супруга.
Не знает и придворный француз-портретист, бежавший от Великой французской революции, что Никотинька, мальчик, которого он пишет, — будущий идеолог тех, кого по недоразумению назовут первыми русскими революционерами. Не ведает и резвый отрок, игриво прильнувший к матери, что не долго ему быть баловнем судьбы…
Фортуна улыбается ему, суля столько благ и неги, но…
Море книг, восторженных и не очень, умных и пустых, объективных и тенденциозных, повествует о декабристском движении. Редкая из них обходит молчанием имя Никиты Муравьёва — одного из руководителей Северного общества. Но много ли среди них мудрых, искренних, вдумчивых трудов, видящих в этом незаурядном человеке не идеолога и общественного деятеля, а живую личность с неповторимой судьбой?
«Не судите, да не судимы будете»
К нему относятся неоднозначно: одни постилают пальмовые ветви и возглашают осанну, другие побивают камнями, не замечая брёвен в своих очах.
Революционеры приветствуют в нём идеолога цареубийства, не зная, может быть, что, переболев юношескими заблуждениями, Н. Муравьёв уже в 1820 г. поймёт их безумие и не просто отречётся от них — он, мобилизовав все силы, активно, но осторожно попытается предотвратить революционный переворот. «Южная управа с ума сошла. Она сама не знает, что она затевает», — напишет он в 1823 г. Узнав, что Якубович готовится убить Александра I, «он сильно восстал против сего злобного покушения».
Либеральная интеллигенция безоглядно рукоплещет Никите как кумиру, «первенцу свободы», не учитывая эволюции его взглядов, не вникая в текст его Конституции, которая не отменяет ни имущественного, ни сословного, ни гражданского неравенства; в которой из состава российских граждан исключаются кочующие племена и привилегиями наделяется православное духовенство, а император объявлен особой священной, неприкосновенной, не подлежащей суждению и облечённой всей верховной исполнительной властью.
Ортодоксально настроенные правоверные свысока клеймят его как «предтечу антихриста». Двухлетнее пребывание в масонской ложе ему вменяют в пожизненную вину, не желая видеть его покаяния, не замечая Промысла Божьего в его судьбе, не давая себе труда сквозь патину греха прозреть чистое сердце, искавшее Бога.
Конечно, масонство — прямая дорога в ад, вымощенная благими намерениями, но есть ли на земле человек, избежавший обольщения? Никиту сети лукавого уловляют в 1817 году. Его избирают руководителем ложи, но уже в 1818 году он, трезво оценив иллюзорность и утопичность прельстивших его взглядов, официально складывает с себя полномочия, ссылаясь на «семейственные и гражданские занятия». Прозрение наступило ещё раньше, и понадобилось для этого не так уж много времени. Нам ли, успевшим за короткий срок плениться диаметрально противоположными политическими доктринами, судить его?
В воспоминаниях современников и письмах Никита предстаёт как искренний, добрый приятель; верный и надёжный друг; покорный, нежно любящий сын и заботливый супруг. Редкое послание из армии обходилось без просьб к матери переслать письмо сослуживца, купить орденские знаки для награждённых, дать вольную слуге… Он регулярно слал весточки из Сибири, даже тогда, когда, упав с лошади, сломал ключицу. Екатерина Фёдоровна об увечье не узнала, но чего ему это стоило!
В наш век, когда супружеская верность занесена в «Красную книгу», а на институт семьи, как на последний оплот человечности, обрушена вся ярость безбожного мира, письма Александрины к мужу, объявленному государственным преступником, звучат как чистая мелодия любви: «Если б я только могла пойти за тобой в самый ужасный карцер, я бы чувствовала там себя с тобой счастливой. <…> Я всю жизнь буду благодарить Небо за то, что оно связало мою судьбу с твоей <…> я согласилась бы стать глухой, парализованной, лишь бы не расставаться с тобой, и всё равно была бы счастлива!». Их не разлучила и смерть…
Вспомним, как глумились над словом «патриотизм» в 1990-х, и обратим взор на семью Никиты. Имя деда его, обер-прокурора, действительного тайного советника и сенатора Ф. М. Колокольцова, было высечено на мраморной доске храма Христа Спасителя в числе жертвователей, содействовавших победе русского воинства в Отечественной войне 1812 года. Увы, факт этот интересует исследователей XXI века гораздо меньше, чем его капиталы и титулы.
В 1801 году злые шутники намекнули восшедшему на престол Александру I: старик, мол, спит и видит себя бароном. К великому огорчению Фёдора Михайловича, император, вняв зубоскалам, пожаловал его в день коронации этим немецким титулом, которого награждённый стыдился до конца дней. По иронии судьбы, за всё своё правление царь никого больше не удостоил сей награды.
Любовь деда к Родине, естественная, как дыхание, с детства была для внука примером.
А как любил Родину отец отрока Михаил Никитич Муравьёв, вошедший в историю не только как поэт, писатель, учёный, страстный библиофил, сенатор и попечитель Московского университета, но и как выдающийся педагог, который наряду с Лагарпом воспитывал Великих князей Константина и Александра (будущего императора) и обучал их русской словесности, истории, нравственной философии!
По семейному преданию, причиной его ранней смерти стало известие о поражении русских войск под Фридландом и о позорном Тильзитском мире. Чувствительное сердце не выдержало «общерусского горя». В наши дни трудно поверить в столь глубокое чувство к Отчизне на фоне частых новостей о миллиардах, выводимых в офшоры.
Словом, патриотизм был у Никиты в крови. Ему было 16 лет, когда началась война с Наполеоном. По словам брата Саши, он, потеряв сон и аппетит, «ежедневно докучал матушке, добиваясь от неё позволения поступить на военную службу». Но, поскольку она по-женски не решалась на столь отважный шаг, мальчик ушёл тайком. Его хватились за утренним чаем. На поиски беглеца отправился гувернёр-француз.
Тем временем Никита в щегольском сюртучке, но без паспорта брёл по Смоленской дороге, расспрашивая, как попасть в расположение наших войск. Он преодолел 30 вёрст, когда бдительные крестьяне приняли отрока за вражеского лазутчика, обнаружив у него карту военных действий и заметки на французском языке. Поколотив юного патриота, его повезли в Москву. Подозрения усугубились, когда Никита, заметив гувернёра, окликнул его по-французски. Тот, умоляя молчать, скрылся в толпе, дабы воспитанника не предали самосуду.
Генерал-губернатор Москвы Ф. В. Ростопчин, к которому доставили «шпиона», известил мать Никиты, что её сын, намереваясь перейти к французам, обесчестил себя. Напрасно он это сказал. Пришлось просить прощения и поздравлять Екатерину Фёдоровну с достойным сыном. Ей же оставалось смириться с неизбежностью, отпустив сына на войну, и коротать бессонные ночи в ожидании вестей с театра военных действий. Нам ли, «отмазывающим» детей от армии, судить его?
История эта, получив широкое хождение, обросла многими легендами, как и подобает подлинному произведению устного народного творчества.
Принято считать, что движущей силой декабризма стал пример «цивилизованной» Европы. Но как быть с письмами Никиты, освобождавшего мир от Наполеона? Например, называя немцев подлым и низким народом, он неодобрительно замечает: «Честь, благодарность, славу — всё здесь считают чрез талеры и луидоры». Да и Вена, в целом неплохая, «против Петербурга не будет». Многие сыны XXI века, имея гораздо больше причин для разочарования в Западе, доселе взирают на него как на землю обетованную.
«Все его действия, слова, побуждения были прямы, светлы, и двигателями его были любовь к Богу, к России, к правде и к ближнему», — записала на склоне лет дочь Софья (в домашнем кругу — Нонушка).
Он вознегодовал, когда, будучи восьми лет отроду, она не встала, отвечая на поклон 70-летнего крестьянина, а поклонилась, «сидя в полуоборот». Что пережил бы он, не приемлющий низости и нравственной грязи, если б столкнулся с хамством чиновников, не стыдящихся называть людей быдлом?
С младых лет настольной книгой Никиты был Плутарх, а предметом особого увлечения — римская история. Геродота и Диодора он без труда читал на латыни и греческом; в неполных 15 лет знал арифметику, геометрию, математику, географию, историю, фортификацию, в совершенстве владел французским, английским, немецким (позднее освоит польский и итальянский) и перевёл «О нравах германцев» Тацита. Может, для жертв ЕГЭ это сущий пустяк?
С. Скалон вспоминала его как человека с большими способностями и безупречной репутацией, который увлекал высший свет «своим умом и ясностью суждений по всем предметам» и которого высоко ценил государь Александр Павлович, отдавая «полную справедливость его уму и отличному образованию». Сможет ли похвастать ясным и здравым умом общество XXI века, отравленное ядом толерантности и не умеющее отличить сладкое от горького, чёрное от белого, а злое от доброго? Давайте назовём поимённо счастливые исключения, а потом будем рассуждать о заблуждениях декабристов вообще и Н. Муравьёва в частности.
«Декабрист без декабря»
«Молодой Муравьёв будет украшением России, если пойдёт по стопам своего отца, — предполагал Батюшков. — Ум дельный, большие способности и сердце своего родителя с пламенною душою матери: редкое сочетание!» Не сбылось. Философия Руссо, сделавшая Михаила Никитича любимцем царей, привела его сына на каторгу.
На голову выше остальных, как Гулливер в стране лилипутов, Никита жаждал видеть других равными себе. Нетерпеливость и утопическая идея всеобщего равенства сыграли с ним злую шутку.
Может, «кухонные разговоры» юных офицеров изошли бы паром, если бы не бунты в военных поселениях, массово начавшиеся в 1817 году. Не был А. А. Аракчеев, честный слуга Отчизны, злобным монстром. Однако его неуклюжие попытки «железной рукой загнать человечество к счастью», жестоко расправляясь с недовольными, не нашли ни сочувствия, ни понимания. Россия бурлила. Отчаявшиеся бабы бросали грудных детей под копыта лошадей: «Лучше быть раздавленными, чем страдать в новом рабстве». В Москве спорили, кому стать диктатором. Никита был в числе трёх добровольцев, готовых жертвовать собой, но сделался реформатором.
Работая над Конституцией, он вплоть до 1820 года не исключал вероятности изгнания царя, но затем в корне переработал её. Опережая время, он торопил, подгонял события. Пройдёт всего 35 лет — и Александр II возьмёт на вооружение многие его идеи. Трагедия первопроходца… «Через несколько лет те мысли, за которые меня приговорили к смерти, будут необходимым условием гражданской жизни», — пророчески скажет впоследствии 29-летий Лунин, самый старший из заговорщиков.
Отсутствие радикализма в проекте Никиты вызвало недовольство революционно настроенных офицеров.
Разногласия с Южной управой неуклонно обострялись и к 1823 году достигли апогея. В январе 1824 года Поджио предложил отстранить Никиту от управления петербургской организацией, и южане поддержали его. В марте в столицу пожаловал Пестель.
Никита избегает встреч; лидер южан, созвав «главнейших членов», сетует на его бездействие и добивается согласия на слияние двух обществ. Муравьёв, не приглашённый на сходку, постфактум решительно протестует против слияния. Пестель уступает, но радикальная часть северян, не приемлющая умеренных воззрений Никиты, примыкает к Рылееву.
Ситуация накаляется в 1825 году: с Кавказа возвращается печально известный бретёр и дуэлянт А. Якубович, одержимый манией цареубийства. Встревоженный Никита просит у Трубецкого «содействия на обуздание Якубовича».
Покинув северную столицу в начале сентября, Н. Муравьёв едет в Москву, где пробует предотвратить «злобное покушение» и горячо доказывает, что «люди, обагрённые кровию, будут посрамлены в общем мнении», оттуда — в нижегородское имение Мухино, где решает хозяйственные проблемы, а затем — в село Тагино, вотчину Чернышёвых.
Восстание подавлено. Отошедшего от декабристского движения Никиту, более трёх месяцев отсутствовавшего в Петербурге, конвоируют на допрос из орловского имения тестя. Казалось бы, алиби налицо. Да и напомнить царю, что отец некогда обучал Александра I, другой не преминул бы на месте Никиты. Но он, слёзно вымаливая прощения у Бога и близких, не выпрашивает снисхождения, а благородно и достойно принимает наказание. Он один из немногих не теряет хладнокровия, великодушно выгораживая всех, чья вина не доказана, и утаивая имена тех, чьё участие в деле не обнаружено.
Преступление и наказание
«Я знаю чувства сына моего; он судит себя строго и ничего к оправданию своему не представит и в собственных своих глазах увеличит своё преступление…» — пишет Е. Ф. Муравьёва Николаю I. Она, действительно, знает сына. В первых же письмах к ней и жене он горько сожалеет, что «участвовал в этом безумстве и беззаконии и трудился над созданием этой новой вавилонской башни». Неустанно благодаря Бога за то, что «не был свидетелем всех произошедших здесь ужасов», он, однако, не снимает с себя ответственности «за пролитую кровь и за горе такого огромного количества семей» и беспощадно казнит себя за боль, причинённую нежно любимым людям. Письма из Петропавловской крепости тронут даже ледяное сердце. «Я, который должен был бы обращаться к тебе только на коленях, я, причина твоего позора и несчастия <…> если Господь снизойдёт к моим мольбам, сколько бы я приложил усилий для того, чтобы попытаться залечить те раны, которые я нанёс твоему сердцу и сердцу моей бедной маминьки!» — обращается он к жене. Он горько сожалеет о позднем прозрении: «…от скольких угрызений я избавил бы себя, а вас от стольких слёз», и делает беспощадный вывод: «Следовало, чтобы я увидел своими глазами, до какого падения доходят, если уклоняются от единственного пути, которому должно следовать».
Приговор о 20-летней ссылке на каторгу он встречает с кротостью и благодарностью: «Пусть свершится воля Божия. Я достоин Сиб[ири]».
Мужественно приемля кару, Никита пишет жене, что слишком сильная боль — признак неверия в бесконечное милосердие Божие. «Он не заставляет таких людей, как мы, чьи силы ограничены, переносить невыносимые страдания и требует, чтобы мы несли свой крест с терпением и смирением».
Терпя и смиряясь, он переносит тяжесть пути и каторжные в прямом смысле условия. «С железами на ногах мы проделали эти 6500 вёрст за 24 дня, — напишет много лет спустя брат Саша. — В продолжение всего пути мы отдыхали только два раза <…> Часто сани переворачивались, и мы с кандалами на ногах скатывались в снег. Это действительно счастье, что мы при такой езде не были ни ранены, ни изувечены».
28 января 1827 года узники прибыли в Читинский острог. Чита тех лет, писала А. Бибикова, правнучка Никиты, представляла собой «небольшое, заброшенное селение, насчитывавшее едва триста душ жителей, тёмных и бедных».
Размеренный звон кандалов заменял жёнам декабристов часы, извещая, когда мужья идут на работу или возвращаются с неё.
Посылки от родных делили по-братски. «Это была улыбка каторги…» — напишет внук декабриста Волконского, тоже Сергей.
Каземат в Чите с трудом вмещал 70 человек. Поэтому в 1830 году читинских узников перевели за 600 с лишним вёрст — в Петровский Завод, расположенный на болоте, и поселили в недостроенном, без окон остроге. «До сего дня не видала ничего кошмарнее, чем этот Петровск. Кругом грязь. Фабрики, где плавят железо, — совершенный ад: днём и ночью монотонный постоянный стук молотков, на всём толстый слой чёрной железной пыли. Что до тюрьмы <…> то ей не хватает лишь настенных росписей, как в старых монастырях, изображающих адские муки», — сообщала отцу Александрина.
Никита и здесь не опускает рук: читает лекции по истории России и военной истории, становится соучредителем «малой артели». Питание, организация быта, покупки, ремёсла, огородничество — всем этим занималась артель. Муравьевы вели отдельное хозяйство, но щедрые взносы Никиты — по 2–3 тысячи в год — спасали тех, от кого отвернулись родные. Потщимся припомнить имена современных олигархов, раздавших свои имения нищим, а потом перемоем косточки ему, считавшему, что «отдавать блаженнее, нежели брать».
Плох тот, кто в юности не переболел бунтарством, но много хуже тот, кто в зрелые лета не стал консерватором. И в этом смысле Никиту не упрекнёшь, но… Мы-то знаем, чем кончаются перевороты. Он тогда ещё не знал. Цена прозрения — пресёкшаяся ветвь могучего родового древа; муки душевной казни; оборванная на взлёте блистательная карьера, поломанная жизнь; трагическая череда смертей и ослепшая от слёз несчастная мать…
С кротостью и благодарением принимает он бичующие удары судьбы, но жестоким недугом отвечает на известие из Москвы о смерти трёхлетнего сына Миши. Но горестная складка прочерчивает чело, когда, разбитая ударом, уходит из жизни тёща Елизавета Петровна Чернышёва, знатная московская красавица и кавалерственная дама. Было ей 54 года. Но печать безмолвия замыкает уста, когда преждевременно сходит в могилу тесть. Некогда жизнелюб и весельчак, Григорий Иванович, схоронив жену, превратился в ветхого набожного старика, коротавшего ночи в гробу.
Умирают друг за другом, не прожив и года, родившиеся на каторге Ольга и Аграфена. И без того серьёзный, Никита ещё больше уходит в себя. Но самая невосполнимая потеря: смерть прекраснейшей из женщин — горячо любимой Александрины — была впереди. Наутро после похорон безутешный вдовец проснётся седым. Чашу свою он испил до дна.
«Совершенно убитый тяжёлым горем, прадед Никита Михайлович искал утешения в вере и молитве», — отмечала А. Бибикова.
К счастью, отцу не доведётся оплакивать 18-летнюю Лизу: она умрёт через год после него. Катя, милая шалунья, которую так часто упоминал он в письмах с каторги, сойдёт с ума, узнав о его смерти.
«Иной Суд Божий, иной — человечий»
В записке об амнистии декабристов Жуковский заметил: «Теперь несчастие дало им новое воспитание; оно познакомило их с своим необходимым товарищем — религиею <…> несчастие научило их смирению…».
Крепкая вера в Бога отличала многих декабристов, но религиозность Никиты была предметом удивления.
Тихий дотоле свет веры ярко вспыхнул в первые же дни заточения. Почти в каждом письме из каземата — просьбы прислать из домашней библиотеки Евангелие, Библию, молитвословы, труды по истории Церкви, жития…
День заполнен до предела. «По утрам я читаю Ветхий Завет, а по вечерам — Новый, — докладывает он жене. — Я уже прочёл всё Пятикнижие, Деяния Апостолов и читаю Послания». Каждое утро начинается у него с часослова и обедни. О церковных праздниках извещают колокола собора.
Читая псалмы, он сравнивает славянские стихи с русским переводом и жадно припадает к слову Божьему как к живительному роднику: «Я заканчиваю Библию с истинным сожалением», «Когда я закончу Библию, я примусь читать её с начала и уверен, что вновь получу удовольствие». И редкое письмо обходится без хвалы Богу.
«Ни у кого не встречала я такого сильного религиозного чувства, такой веры, как у отца моего», — напишет в мемуарах Софья Бибикова, унаследовавшая от отца пламенную веру. Душа его, переплавленная страданием, познала Божье прощение: «Отец Небесный в благости Своей укротил волнения души моей и водворил в ней тишину. Я плачу иногда, но слёзы эти имеют для моего сердца какую-то приятность…». Радостотворный плач — дивное утешение, даруемое Господом сокрушенному сердцу.
«До сих пор я не имел утешения быть полезным ни одному существу человеческому!» —сетовал Никита в письме к матушке, посланном из Минска в 1821 году.
Лукавый нас и добродетелями претыкает, а Бог и ошибки в благо обращает. Желая послужить народу, Никита и послужил, но не так, как предполагал. Любя Своё создание, Бог не попустил ему стать ни диктатором, ни вершителем судеб, но указал единственно верную возможность служения. Подобно богатому евангельскому юноше, Господь повелевает ему всё, что имеет, раздать неимущим. Этот промыслительный перст судьбы прозорливо узрел Мишель Лунин, кузен Никиты: «…Всё, что было до Сибири, — детская игра и бирюльки; наше истинное назначение — Сибирь; здесь мы должны показать, чего стоим».
В ноябре 1832 года срок каторги сокращают до 10 лет. Муравьёвых переводят на поселение в Урик — село довольно унылое, но со сносным климатом. «Тогда началась та жизнь, — пишет внук С. Волконского, — о которой вспоминают старожилы Восточной Сибири; та жизнь, которою декабристы стяжали себе благодарность населения до третьего поколения включительно. Поселения стали культурными гнёздами, очагами духовного света <…> как глубоко они вспахали землю вокруг себя и какою благодарной жатвой взошли посеянные ими семена!».
В краю, где сорокаградусные морозы — обычное дело, братья разводят сад и огород; они строят мельницу, ловят омулей в Байкале и просят мать выхлопотать разрешение на поиски золота в Восточной Сибири.
В среде, где, казалось бы, не до духовности — быть бы живу, — он пишет научный трактат, проектирует систему торговых путей сообщения, интересуется проведением железных дорог…
В ссылке его трагедия, но в ней и оправдание. В этом его крест, но в нём и спасение. Дай Бог и нам быть оправданными пред Господом и людьми.
Суд Божий, дав Никите возможность просветить далёкую Сибирь, облагородить дикие народы, указал и неукорный путь служения.
Он, который, по выражению М. С. Лунина, «один стоил целой академии», читает лекции в «каторжной академии» и обучает азам наук неграмотных сибирских крестьян. Он, богатейший помещик, унаследовавший десятки тысяч десятин земли в 14 уездах 11 губерний, осваивает на поселении хлебопашество. Он, мать которого собирала за обедом до 70 человек знатной родни, делит трапезу с бедняком-переселенцем. Он, владелец тысяч крепостных, оставшись с единственным слугой-камердинером, не распоряжается, а просит. Он, изнеженный любовью матери, учит дочь мужественно встречать страдания и закалять душу терпением.
Для него, богатого связями, громкие имена, неотделимые от славы Отечества, — это имена близких знакомых, друзей, родственников: не президент Академии художеств А. Н. Оленин, а сосед и друг отца; не прославленный историограф Н. М. Карамзин, но постоялец, а подчас и оппонент; не величайший поэт России Батюшков, а братец Костинька. Родственник святителя Игнатия Брянчанинова, кузен духовного писателя А. Н. Муравьёва, приятель А. С. Пушкина, А. С. Грибоедова, В. А. Жуковского, он гневается на дочь за небрежный ответ на поклон крестьянина. Пути Господни неисповедимы…
В 1843 году окончился его земной путь. «Наш праведник Никита Михайлович переселился в жилище праведных…» — извещал Сергей Волконский и, назвав покойного нежным мужем, примерным отцом, отличным гражданином и добродетельным человеком, констатировал: «А это хороший запас для вечного отчёта <…> Голый и босый потерял в его лице своего благодетеля, а мы <…> товарища с пламенной душой и обширным умом».
Ему не было и пятидесяти… Раскаяние, страдание, готовность отвечать за отдалённые последствия и за преступления соратников, глубокая вера, воплощённые в жизнь идеалы… Разве этого мало?
«Дистанция огромного размера»
«В 1789 году простолюдины во Франции захотели сравняться с дворянством и бунтовали. <…> У нас дворяне вышли на площадь, чтобы потерять свои привилегии», — сострил однажды Ф. В. Растопчин, обозначив пропасть, разделяющую декабристов и революционеров.
Но как же случилось, что между людьми, оставшимися в веках олицетворением чести, справедливости и достоинства, и бунтарями-профессионалами, не брезговавшими для разрушения Империи подачками Запада, поставили знак равенства?
«Семя их не нашло почвы, и других таких уже не будет. Это были люди, в которых не было ни капли ненависти — одна любовь. Это были люди, которые ничего не хотели для себя — всё для других. Это были люди, в которых не было ни малейшей корысти, — одна только жертва», — скажет о декабристах внук С. Волконского, и он же охарактеризует последующие поколения революционеров как «бурливые умы, буйные, беспорядочные, мало думавшие, много нахватавшие; люди выкрика и насмешки, галдежа и хуления; люди опрокидывавшие авторитеты».
В отличие от нынешних реформаторов, движимых гипертрофированным себялюбием и неприкрытой ненавистью, декабристы искренне любили свой народ, мечтая видеть его просвещённым и процветшим. Они шли на Сенатскую площадь не ради хайпа и самоутверждения; они жертвовали собой, а не прикрывались младенцами.
Только вот беда: первой жертвой благих намерений становится доблестный генерал Милорадович. Уцелев под пулями французов, он пал от шального выстрела своего же, русского. Кровавый шлейф тянется сквозь века: 1905-й, 1917-й, 1991-й, 1993-й, 2014-й… И не иссякает дурная закваска, баламутящая незрелые умы.
«Декабристы разбудили Герцена…» — писал Ленин. Да никого они не будили и будить не собирались! Вернувшиеся с каторги декабристы с ужасом взирали на издателя «Колокола». Но семечко недовольства, обронённое ими, проросло революционным дурманом. Лёгкое облачко набухло грозовой тучей, и грянул над Россией гром.
Из искры любви, мерцавшей в сердцах декабристов, революционеры раздули мировой пожар. Почему? Не потому ли, что одни по легкомыслию пропустили мимо ушей Божественную заповедь «Не убий», а вторым она уже и не понадобилась? Или потому, что компасом жизни выбраны не животворящие Божественные законы, а абстрактные утопические идеи? Или виной нетерпеливость, игнорирующая естественный ход событий, либо гордость, преувеличивающая свою роль в истории?
Но есть за внешним сходством явлений и диаметрально противоположные духовные их первопричины, давшие несхожие плоды: декабристы, превратив каторгу в миссионерство, искали точки сближения с народом; а те, кто назвал себя их преемниками, движимые ненавистью, истребляли классового врага и крушили не ими построенное. Созидать они не умели. Они не потрудились научиться пламенной любви, жертвенности и благородству у тех, кого на словах воспевали, изгоняя на чужбину их потомков. Декабристы нужны были революционерам лишь как знамя. Не все это поняли и разглядели.