Жила-была на свете Жар-птица, обычная и ничем не примечательная, не хуже и не лучше других Жар-птиц. Её исключительность была лишь в том, что довелось ей волею судеб оказаться среди ворон. Живи она в своей среде, ничего из ряда вон выходящего с ней бы, вероятно, не произошло. А вот о том, всякая ли Жар-птица решится променять тридесятое царство на воронью стаю, поразмыслить не худо.
Не наше дело любопытствовать, как оказалась царь-птица в таком незавидном окружении, — что случилось, то случилось. Неизвестно и то, как повела бы себя на её месте другая Жар-птица. Скажем только, что нашей героине не позавидуешь. Как-никак, в ней текла царская птичья кровь, а краса её неземная служила предметом восхищения и удивления не только людей, но даже рядовых пернатых, что не было секретом для нашей героини. К её чести, она ничуть не зазнавалась и даже старалась стать ещё лучше. Однако воронам, всю жизнь питавшимся отбросами с помоек и привыкшим к своему образу жизни, Жар-птица пришлась не по нраву. Их возмущало её яркое оперение, пышный хвост, горделивая осанка и, конечно же, высокий рост.
— Что ты перья распустила? — отчитывали они её на правах старожилов. — Лучше всех хочешь быть, да?
— Нечего голову задирать, — слышала она со всех сторон. — Ты что о себе возомнила?
— Подумаешь, красавица сыскалась! — возмущались юные соседки с неокрепшими крыльями. — Кто тебя такую, версту коломенскую, полюбит?
— Поживи с наше, — ворчали старые, видавшие виды вороны, — ещё не так почернеешь.
Жар-птица и в мыслях не держала кого-нибудь обидеть или, паче того, унизить. Просто ей нравились все краски жизни и хотелось показать, что даже серые будни можно превратить в яркий праздник. Воронам это было не нужно. Занятые поисками хлеба насущного, они тянули привычную лямку, изредка хрипло переругиваясь, торгуясь по пустякам и почти разучившись летать.
Первое время Жар-птица взирала на них чуть ли не с ужасом, не находя красоты ни в их внешности, ни в повадках, ни в отношениях. Правда, справедливости ради, надо заметить, что и среди ворон попадались ценители прекрасного. Перья огненной птицы, блиставшие серебром и златом, поражали их воображение. Они, к досаде других птиц, вились вокруг Жар-птицы в надежде схватить выпавшее из её хвоста перо, способное осветить самый непроглядный мрак, а со временем превратиться в золото, которое высоко ценилось у ворон. Самые нахальные дошли до того, что стали втихомолку выщипывать перья огнезарной красавицы, поначалу не замечавшей дерзких выходок.
Вдобавок ко всему старожилы, не церемонясь с новой соседкой, больно клевали её при любом удобном случае, выхватывали прямо из-под носа ненароком найденную пищу, нередко оставляя беднягу голодной, и демонстративно отворачивались, когда она обращалась к ним с вопросами. Кому это понравится?
Впрочем, как ни пыталась Жар-птица сопротивляться чуждой среде, вернуться к прежней жизни ей не удавалось. Однажды, почти отчаявшись, она чуть было не улетела на юг с первой попавшейся стаей, но по дороге передумала и вернулась назад. И тут несостоявшуюся беглянку охватила тоска. Нечёсаная, немытая, сидела она неподвижно часами напролёт, погрузившись в апатию, а потом, внезапно смирившись, решила жить, как все в её окружении.
Постепенно привыкнув питаться отбросами и даже полюбив их пикантность, Жар-птица давно позабыла вкус золотых яблок, дарующих молодость, красоту и бессмертие.
Если прежде она, райское создание, самозабвенно пела сладкие песни дни напролёт, исцеляя больных и возвращая зрение слепым; а из её клюва сыпались жемчуга, то теперь, обидевшись на жестокий мир, не полюбивший и не принявший её, она угрюмо молчала, так что вскоре и сама позабыла звуки своего неземного голоса. Её глаза, сиявшие раньше, словно кристаллы на солнце, потухли и стали такими же скучными, как пепел.
Величественная птица, никогда не обращавшая внимания на пустяки, вдруг заметила, что вороны таскают у неё перья, и, обозлившись на их бесцеремонность, извалялась в грязи, чтобы отбить к себе интерес. Роскошные некогда огненные крылья, подобные языкам пламени, обвисли неряшливыми чёрными клочьями и больше не освещали по ночам дорогу...
Лишь потом, на старости лет, изрядно пооблысев, потеряв в птичьих драках и склоках даже невзрачное воронье оперение, спохватилась Жар-птица, что напрасно она от себя отреклась, да былого уже не вернуть.