Вы слыхали, как поют дрозды на лесоповале?
Сада нет. На сцене сломанная облезлая детская кровать. Вокруг лежат бревна. На кровати сидит человек в телогрейке. Первая ассоциация - срубленный сад, вторая, после появления Лопахина в телогрейке и резиновых сапогах, шлепающего по воде, - лесоповал. Герои пьесы выходят и произносят тексты почти безэмоционально, словно спят с открытыми глазами. Каждый сам по себе, и все друг к другу равнодушны. Никто ни к кому не бросается, не обнимается. Сидят на чемоданах или стоят в застывших позах и смотрят в зал как сомнамбулы.
Кстати, в тексте пьесы есть реплики и Лопахина, и Раневской, и других персонажей, что они не могут отличить явь от реальности и им кажется, что происходящее им снится. Поэтому и кровать в центре сцены становится символом Жизни-Сна, жизни, которая прошла как сон.
Персонажи, как и вся обстановка, выглядят облезло, словно будущее, о котором мечтали, грезили герои Чехова наступило, но оказалось не таким, каким представлялось. Под шифоновыми платьями и шелковыми, с отливом пиджаками, видны вытянутые и застиранные джемперы и свитера, какие носили люди советского времени из глубинки. Брюки заправлены в резиновые сапоги. Спектакль сопровождается звуком едущего поезда. Персонажей иногда покачивает как в вагоне. Но сзади лежат шпалы без рельсов. То есть никто никуда на самом деле не едет.
Происходящее на сцене, старая Россия производит впечатление, что и не было здесь ничего, то есть того, что сейчас называют модным словом «скрепы»: ни почвы, о которой писал Федор Михайлович Достоевский, ни православных основ, ни скрытой теплоты патриотизма Льва Толстого. Или было, да сплыло. Вот и стоит на полу репродукция картины «Грачи прилетели», и лежит кукла, еще один символ пьесы. Все остальное как ветром сдуло. Звук ветра сопровождает монологи героев на протяжении всего спектакля. И еще ирония вместо комедии, потому бессмысленность существования - это всегда тема для иронии. Яркий пример - фильм Бунюэля «Скромное обаяние буржуазии».
Спектакль оживляют песни русского шансона, и это тоже символично. Только на постоянном, невиданных масштабов насилии над свои народом могла расцвести пышным цветом блатная культура. А это и есть романтизация преступления. Тема неволи, тюрьмы, тупика и жизни-сна являются лейтмотивами спектакля.
Первым появляется Лопахин (Алексей Чернышев) и вспоминает, обнимая рукомойник, как отец ему, мальчишке, до крови разбил лицо. А Раневская его пожалела, поэтому она и остается для него мадонной, которая ему никогда не будет принадлежать и никогда он ее не обнимет. Вместо Раневской Лопахин обнимает рукомойник и танцует с куклой!
Лопахин показан богачом и бандитом (зэком) в телогрее. Это будущее человека делового, из народа. Он носит с собой револьвер и бросает в реку нищего, попросившего милостыню у Раневской. Так сказать, отправляет его в дальнее плавание под звук гудка парохода. В своих обращениях к Раневской предельно точен в цифрах: 22 августа - день торгов, 25 рублей в год за десятину - плата с дачников и т.д.
Епиходов (Сергей Каплунов), его подручный, тоже из будущих хозяев жизни. У Чехова он другой. Конторщик поет романс о любви «Я в коем веке помню Вас»:
Я ковылем по полю рос,
А в Вас потемкинская кровь.
Вам оставались про любовь
Подушки мокрые от слез.
Мои видавшие шузы
Под пылью тысяч городов
Хлебнули долюшки-росы
Я Вас нашел, не нужно слов.
Его любовь к Дуняше (Ольга Бешуля) никак не проявляется. Он неразлучен с подругой-гитарой и револьвером. Все время им поигрывает, не зная, что с ним делать, а главное - что делать со своей жизнью. Песня Вени Д’ркина (псевдоним Александра Литвинова) хорошо высвечивает отсутствие корней, семьи у Епиходова. Из пьесы тоже непонятно, откуда он. Но жаргонное слово «шузы» связывает его с определенной средой. Поэтому его и нанимает Лопахин в версии Ю.Погребничко.
Раневская (Элен Касьяник) и Гаев (Алексей Курганов) выглядят лунатиками. Гаев, похоже, вообще не понимает, в какой он реальности и что его ждет. А Раневская воздевает руки и красиво покачивает ими, изображая то ли деревья в вишневом саду, то ли свое сомнамбулическое состояние.
Режиссер выбрал молодую актрису на роль Раневской и немолодую на роль ее дочери. Аня (Елена Павлова) словно состарилась от своей жизни. Она похожа на человека в состоянии депрессии: как заведенная повторяет, что летала в Париже на воздушном шаре, а ощущение, что так и зависла там. Дальнейшая судьба Ани - исчезновение. Денег на жизнь у нее нет. Молодая по сравнению с дочерью мать, с ангельским голоском, про нее и не вспоминает, погружена в себя, в свои проблемы.
Варя (Марьяна Кирсанова) тоже потерянная. Горе прячет за улыбкой, смешками и постоянным раздражением. Ее никто не слушает и не любит. Она ходит в вытянутой, застиранной кофте и жалуется на жизнь.
Разглагольствующий Гаев в зеленом халате с кистями, цвета бильярдного стола, тоже жалок. Едва он начинает монолог, все уходят. Его будущее не прояснено в спектакле. Скорее всего, тоже вымирание.
Помещик Симеонов-Пищик (Илья Окс) в черной шляпе, но все время в приподнятом настроении, осчастливлен тем, что сдал в аренду англичанам землю. Надеется на чудо и всякую чушь. Вычитал где-то, что надо с крыш прыгать. Крыши нет- прыгает с кровати, но от этого вряд ли проснется.
Вечный студент Петя Трофимов (Алексей Левинский) - почти старик. Его слова о том, что он кого-то поведет вперед, вызывают у Лопахина и у зрителя иронию. Он - странник в грязных галошах, появляющийся некстати, но с проповедями о жизни. Трофимов тоже поет известную разбойничью песню: «Что затуманилась, зоренька ясная?».
Раневской, Гаеву и всем очень скучно. Поэтому, когда Раневская говорит Лопахину: «Не уходите, с вами все-таки весело», это вызывает улыбку. С ними и, правда, тоска смертная. Они и не ждут уже ничего. Когда Лопахин в телогрее подает Гаеву в халате черную птицу со словами «Почтовая», чтобы он послал ему весточку с ответом, оживляя ритуал английского рыцарского романа, герои кажутся потерявшимися во времени. Кстати, ответка будет. Ворона или грач каркнет.
Чаще всего персонажи просто сидят в оцепенении и смотрят в зал, как будто ожидая спасения извне. Единственное, что их оживляет, звуки еврейского оркестрика, звучащего гимном жизни на общем унылом фоне. Одним словом, интеллигенция и дворянство ни на что не способны, а люди деловые способны на всё.
Самая трагическая и осмысленная речь у Шарлотты (Лилия Загорская). Сначала показывает фокус с платочками, а потом восклицает: «Кто я? Откуда я?» (та же тема у Епиходова) и прижимается к Фирсу как к отцу. Но сама слушать старика не хочет. Во время его исповеди грызет огурец и заявляет: «Тебе умирать пора, дедушка».
Фирс (Юрий Павлов) на сцене тоже стоит застывшим памятником то ли прошлому веку, то ли своей быстро прошедшей жизни. На его светлый пиджак накинут шерстяной бабий платок. Из-под стариковской кофты выглядывает, конечно, тельняшка. Его слова о воле как о большом несчастье звучат как вечный приговор человеку в России. Он вспоминает историю из своей юности, когда ему было 20-25 лет и его дружки, гуляя, убили человека просто потому, что он был «чужой, не знакомый». Фирса взяли, и он получил 2 года острога. Эта сцена (разговор Фирса и Шарлотты) не вошла в окончательный текст пьесы по настоянию Станиславского: мол, много разговоров, а действия мало. А ведь страшен рассказ Фирса про «дрыг-дрыг»! После убийства дядя Фирса прыгнул с телеги... взял куль... а в том куле опять куль. И глядит, а там что-то — дрыг! дрыг!» Это про обыденность насилия в русском человеке и неразличение добра и зла.
Не случайно и вставка эпизода из «Гамлета». Сначала Гамлет разговаривает с Полонием о неизбежности старости и смерти. Потом с Розенкранцом и Гильденстерном о прибытии в Данию, тюрьму мира. Далее Гамлет просит разыграть прибывших актеров сцену об убийстве царя Приама, чтобы устроить мышеловку для королевы и короля. Эти вставные эпизоды выглядят как часть концерта, разыгрываемого актерами для Раневской в то время, как идут торги.
Отрывки и отсылы к Шекспиру усиливают тему Сна-Жизни у Чехова, транслируют мысль, что театр - это зеркало жизни, и хорошо бы взглянуть на себя и задуматься о жизни и смерти, пока не пришла пора ложиться в могилу, у которой уже застыли Розенкранц и Гильденстерн. Только у Шекспира Гамлету важно было разрешить вопрос, есть ли бог, и он жизнь был готов положить на это, а в «Вишневом саде» герои погружены в сонный омут своей жизни или в пустое мечтательство, в «слова, слова, слова».
Как сказал Чехов об особенностях новой драмы: «Люди сидят, пьют чай, разговаривают о погоде, а в это время разбиваются их судьбы». Об этом поется и в финальной песне Епиходова, написанной Веней Д’ркиным (Александром Литвиновым): «Все одно - чай».
Кто смотрел спектакль «Где ты был так долго, чувак?», тот помнит, что там мемом пошлости и жизни-сна было слово «борщец», у Чехова - «чай». Последняя песня опять возвращает нас к тому, в какой реальности мы живет и не спим ли мы.
P.S. Вечером того же дня космос подогнал две новости : закрытие музея Гулага и фильм Абдарашитова «Остановился поезд». «Бывают странные сближения…».
Браво режиссеру за невеселый, но глубокий спектакль!