Давным-давно, при царе-батюшке ещё, жила в одном селе благочестивая бедная вдова. Звали её Марфа. Ни слова от неё худого никто не слышал, ни взгляда недоброго не видел. Много хорошего делала она людям, но далеко не все ей той же монетой платили. А Марфа и не обижалась: люди-то все разные — не каждый любви научен, не всем милующее сердце дано. Да и жизнь не ярмарка, где добрыми делами торгуют.
Мудрой женщиной была Марфа; прочно уроки, жизнью преподанные, усваивала. Да только пригодится ли её опыт кому? Часто задумывалась женщина, что оставит она после себя, и тревожно становилось на душе: а ну как напрасно на свете прожила?
Пришло наконец ей время с земной жизнью расстаться. Призвала Марфа к себе Аксинью, дочь свою единственную, и, поцеловав нежно, дала ей предсмертный наказ:
— Не накопила я за жизнь свою ни злата, ни серебра; не построила палат белокаменных, да и ни к чему они тебе. Зато всю жизнь свою, дочь моя любимая, ткала я плат волшебный. Береги его пуще ока, да гляди, чтобы мысли твои были так же, как он, чисты; слова — так же мягки, дела — так же светлы, жизнь — так же нарядна…
С этими словами Марфа достала из красного угла резной ключик старинной работы и, отворив дубовый сундук, вынула пуховую шаль.
Аксинья ахнула. Сама царица не погнушалась бы таким нарядом. Шаль ослепительно сияла белизной, словно высокогорная снежная вершина. Лёгкая и невесомая, казалась она сотканной из воздуха и света и свободно пролезала сквозь тоненькое колечко. Ажурную середину обрамлял диковинный яркий узор.
Любуется Аксинья шалью, слова вымолвить от восхищения не может. Не заметила даже, как мать на кровать прилегла, явно теряя силы. Наконец опомнилась, в себя пришла.
— Мама, я и не знала, что ты такая мастерица, — виновато проговорила она. — Когда же ты успела такую красоту сотворить?
Грустно улыбнулась Марфа:
— А ночи на что?
Припала Аксинья к постели матери; руки ей целует, а у самой слёзы по щекам катятся.
— И вот что запомни, дочь моя, и невесткам, и внучкам своим передай, — наказывает Марфа, — всё сердце без остатка вложила я в этот труд, всю любовь свою к тем, кто растёт из моего корня. Благословение моё почиет на вас, доколе будете жить по-людски да любовь между собой иметь, и плат мой волшебный от всякого зла, от любой беды покроет. Берегите его, а пуще всего сердце своё храните. А теперь позови ко мне внуков.
Бросилась Аксинья за сыновьями. От одной матери, от одного отца оба рождены, а будто разные люди их растили. Старший, Егор, — сама доброта, и мухи не обидит; младший же, Василий, непутёвым уродился: задиристый, самовольный, своенравный.
Пришли братья в горницу, в пояс Марфе поклонились. Благословив внуков, старушка обратилась к ним с прощальным напутствием:
— Живите по совести, любимые мои, и помните, что вы не одни на свете. Идите по жизни прямой дорогой, не сворачивая на кривые, разбойные пути. Помните: вы в ответе за свою судьбу перед теми, кто дал вам жизнь, и не забывайте, что ваши поступки аукнутся детям и внукам.
Марфа прикрыла глаза, собирая уходящие силы, и, указав на сундук, попросила Аксинью вытащить то, что лежит на дне. Дочь достала стеклянный флакончик с необычным содержимым.
— А в эту скляницу, — пояснила Марфа, — собрала я все семена зла, которые сеяли на моём пути люди и которые я замечала в своей душе, чтобы не проросли они ни в тебе, доченька, ни в детях, ни во внуках твоих. Нельзя закопать их в землю — взойдут урожаем обильным; ни по ветру их не развеешь — разнесутся по свету вихрем смертоносным; ни в реке не утопишь — отравишь горечью чистые родниковые воды, питающие реченьку нашу. Одно тебе остаётся — спрятать эту скляницу так, чтобы не попала она в недобрые руки, а сыновьям своим заповедай не открывать её, чтобы ненароком не выпало какое семечко.
Отошла Марфа в вечность — опустел, осиротел дом. А вскоре и Аксинью Бог к Себе призвал. Погоревали сыновья, поскорбели, да жизнь своё берёт.
Приглядел себе Егор невесту Марьяну — девушку скромную, работящую, заботливую. Живёт с ней душа в душу, не нарадуется. Немного погодя и детишки пошли — все в родителей. Старики соседи, на них глядючи, добрым словом Марфу поминают. Да всё меньше и меньше тех, кто прежнюю жизнь помнит. А кто и помнит, в себе держит. Оборвались корешки, зашаталась жизнь без устоев. Строят молодые быт по своему разумению, да рушится он, не выдерживая натиска бурь и невзгод.
Обошла эта беда дом Егора. Помнит он предсмертный наказ Марфы, крепко держится традиций. Соберёт, бывало, детишек своих, позовёт Марьяну и давай им сказывать про то, как деды жили. Слушают они бесконечные истории, рты раскрыв, будто сказку какую, да на ус себе мотают. Откроют сундук старинный, полюбуются платом волшебным да бережно его на место положат.
Наконец, женился и Василий, из города невесту привёз. Имя у неё чуднóе, заморское, не сразу и выговоришь — Альбертина. Скучно ей в деревне, неинтересно. Слоняется из угла в угол да губы обиженно дует. А Василий хоть и своенравный, но жене своей угодить всё пытается, каждое её слово ловит.
— Что это за рухлядь у вас в доме? — не выдержала как-то Альбертина, кивнув на сундук. — Весь вид портит.
Начал ей Василий рассказывать про Марфу, про завещание её да наследство. Скривила жена губы презрительно, плечами брезгливо подёрнула:
— Что за чушь! А ну-ка, покажи своё «наследство».
Обрадовался Василий вниманию жены, бросился к сундуку. Открывает, а у самого руки от радости трясутся.
— Ну и старьё! — фыркнула Альбертина, гадливо отбросив шаль в сторону. — Да кто в наше время такое носит? Только моль в доме плодить…
Горько стало Василию от этих слов, однако промолчал он, не желая спорить с женой.
— А это те самые «семена зла»? — засмеялась Альбертина, беря в руки скляницу. — Ну-ну, посмотрим сейчас…
И не успел Василий ахнуть, как супруга открутила туго завинченную крышку. Раскатились семечки по полу, разнеслись ветром окрест, пылью на дорогу легли, брызгами грязи на придорожную траву упали — никто ничего и не заметил.
Глянула Альбертина на сконфуженного мужа насмешливо, и жизнь потекла прежним чередом.
Живут молодые в достатке и неге; хоромы себе двухэтажные построили, да только счастье их стороной обходит. Нет у них согласия ни в чём: что одному добро — другому худо. Сидят все по своим углам — у каждого свои дела, свои интересы, как будто и не семья вовсе, а случайное сборище чужих друг другу людей. Холодно стало в доме, неуютно — и жить в нём не любо.
Всё чаще и чаще Василий у друзей задерживается, всё чаще дела неотложные на стороне находит. А жена злится, хоть и виду не подаёт. Дети, на них глядя, и вовсе свой дом невзвидели.
Может, так бы и влачил Василий своё существование до смертной кончины, если б не случилось с ним несчастья. Поехал он как-то на ярмарку корову покупать. Деньги взял немалые: вдруг что нужное приглянется. Да не доехал он до города — напали на него в дороге разбойники, ограбили до последней нитки: и лошадь, и телегу отобрали, без единого гроша оставили, да ещё и одежду сняли, а напоследок до полусмерти избили.
Еле живой добрался Василий до дому. Лёг на лавку, стонет, охает. А Альбертина словно и не замечает его страданий — сидит себе перед зеркалом, прихорашивается. Дети с игрищ пришли обедать. Глянули на отца равнодушно, поели молча, да и пошли дальше — каждый по своим делам. Горько стало Василию, да что поделаешь? Сам виноват: не радел о воспитании чад своих, не интересовался, чем живут, дышат, о чём мечтают, с кем дружат.
Наутро проснулся он совсем разбитый: ни рукой, ни ногой пошевелить не может. Лежит, словно бревно неподвижное, а Альбертина бранится на чём свет стоит: вставай, мол, бездельник, за дела принимайся. А он только мычит в ответ — от потрясений дар речи потерял. Покричала супруга, покричала, да и пошла на улицу — соседкам на мужа жаловаться.
А Василий в горнице остался. Хоть язык служить отказывается, зато разум яснее прежнего работает. Лежит горемыка, думу думает, жизнь свою осмыслить пытается. Бросил случайно взгляд на букет, что на подоконнике стоял, — тут-то и подоспела на помощь услужливая память: рисует картинки былого, одна другой живей и ярче.
Вспомнилось ему, как появились и со временем прижились в их доме эти странные цветы. Было это как раз перед тем, как решили Василий с Альбертиной из отчего дома съехать. Принесла она домой букет диковинных цветов — сроду таких в здешних местах никто не видывал: чёрные, словно сажа, и жёсткие, будто панцирь динозавра, с липкими, как смола, ядовито-жёлтыми крапинками и студенистыми ярко-оранжевыми отростками, похожими на бородавчатые щупальца осьминога, они напоминали фантастическое чудовище. Шершавые, как наждачная бумага, стебли, усеянные длинными острыми шипами, издавали неприятный удушливый запах. Увидев их, Василий даже содрогнулся от отвращения. Его реакция не утаилась от Альбертины, и несносные цветы сделались её любимым растением…
Василий брезгливо подёрнул плечами, словно отгоняя мрачное наваждение.
А у памяти уже новые картинки наготове — морщинистые, натруженные руки бабушки Марфы, ласковая, нежная улыбка её, голос негромкий певучий, глаза зоркие, которые ни одного синяка не оставляли незамеченным, не отпускали невылеченным. Словно наяву, почувствовал Василий волнующий запах свежего хлеба и дразнящий аромат пирожков, которые выпекала бабушка по воскресным дням.
Почему-то показалось ему, что оба воспоминания, несмотря на свою противоположность, имеют нечто общее, но уловить связь между ними ему никак не удавалось. И так ему захотелось туда, в детство, где не было ни убийственного равнодушия, ни разделения злого, ни жестокого себялюбия, что даже слёзы на глазах выступили.
И вдруг словно посветлело в горнице. Глядит Василий и глазам своим не верит: поникли чудовищные цветы в букете. Хлынули тут горькие слёзы из его глаз, смывая всё недоброе, что на сердце лежало. Чем больше плакал он, тем спокойнее и тише становилось на душе, тем сильнее съёживались чёрные лепестки. И вдруг, словно молнией, пронзила Василия догадка. Предстало пред его мысленным взором завещание бабушкино; вспомнил он, как не воспрепятствовал Альбертине дерзко нарушить предсмертный наказ, как разнёс ветер семена зла по свету… Может, и цветы эти из тех семян произросли? Не успел так подумать Василий, как осыпались лепестки на подоконник, а бородавчатые щупальца сплелись, словно змеи, в клубок.
Устало поникнув головой, задумался Василий о пошедшей наперекос жизни своей, с её запутанными отношениями, колкими словами и колючими взглядами, с липкой паутиной ядовитой лжи, — о жизни, похожей на уродливый чёрный цветок. Впервые за всё время ему захотелось что-то изменить в себе и своей судьбе. Но как выполоть то, что буйно проросло из зловредных семян? Как исправить роковую ошибку?
Негромкий стук в дверь оторвал его от размышлений. Открыв глаза, Василий увидел на пороге Егора. Хоть и жили братья по соседству, но давно заросла высоким бурьяном тропка между их домами: не жаловала Альбертина родственников мужа. Поэтому, увидев брата в своём доме, Василий очень удивился — невдомёк ему было, что весть о его болезни уже облетела село.
Обрадовался Василий нежданному гостю и смущённо промолвил:
— Прости меня, брат, за всё: за злое разделение и горькие испытания, за беды, приключившиеся по моей вине…
Тоненький, жалобный звон прервал его слова. Оглянулись братья на звук: лёгкий ветерок, ворвавшись в окно, озорно теребил занавеску, а на полу в чёрной лужице, высыхающей на глазах, валялись осколки разбитой вазы. Василий от удивления даже глаза протёр: от зловещих цветов, навевавших на него тоску, и следа не осталось...
Ты, наверное, догадался, мой умный читатель, почему они исчезли?