Я наблюдаю любопытный феномен среди артистов, покинувших Россию. Ностальгия? Вряд ли. Они тоскуют, но не по родине. Им не хватает гонораров, которыми их здесь осыпали. Они вспоминают переполненные залы и неисчерпаемую аудиторию, готовую аплодировать их посредственности. Заграница не даёт такого шанса — там публика разборчива, рынок ограничен, а слава обманчива.
Слово "ностальгия" звучит громко, но неуместно. Это не тоска по дому. Это неудовлетворённость. Они не видели в стране ничего, кроме источника своих доходов. Родина? Это слово для них пустой звук. Их уход — это отказ от кормовой базы, а не утрата чего-то дорогого. И уж точно не боль, не тоска, не сожаление.
Они всегда воспринимали Россию как платформу для собственного самолюбия. Их интерес был прагматичен, корыстен, холоден. Искренность? Звучит нелепо. Они ушли не из-за идей, а из-за страха потерять комфорт. Настоящие чувства им незнакомы.
Андрей Макаревич — пример фальшивой ностальгии в чистом виде. В СССР он чувствовал себя вполне уверенно. Даже в условиях жёсткого давления на подпольных музыкантов он находил способы продвигать своё творчество. Репетиции, концерты, гонорары — всё это ему удавалось в системе, которая, по его же словам, якобы мешала ему жить. Он окончил политехнический институт, работал в проектном бюро. Спал за кульманом, писал песни ночью на государственном оборудовании. Это ли признаки угнетения? Скорее, это комфортная жизнь для талантливого человека, знающего, как лавировать.
Его группа «Машина времени» имела серьёзное влияние. Тогда он был больше чем музыкант — он стал голосом поколения. Неудивительно, что позже он поддержал перестройку, став одним из её главных идеологических символов. Однако с годами его творчество потеряло актуальность. Новые песни не оставляли следа, прежние заслуги продолжали кормить. И ему этого хватало. На таланте он построил стабильную карьеру. На прошлом он выстроил своё настоящее.
Его отъезд после начала СВО был спешным. Это решение вызвало удивление. Что ему не хватало? Денег? Внимания? Признания? Уверен, что ни одно из этого не было проблемой. Он уехал, когда страна давала ему всё, что он когда-либо имел. Это выглядит как бегство. Не идейное, не эмоциональное, а прагматичное. Он выбрал удобство. Родина для него всегда была лишь инструментом. Это очевидно.
Андрей Макаревич больше не российский музыкант. Его поезд ушёл далеко. Сегодня он живёт в Израиле с новой семьёй, пытается выступать, пробует продавать вино. Всё это выглядит как отчаянная попытка найти себя в новой реальности. Но от вопросов о прошлом он уйти не может. На концерте его спросили: «Скучаете ли вы по России?» Ответ прозвучал со всей серьёзностью. Он скучает. Но выборочно. По кускам природы. Леса с грибами, рыбалка на реках — вот его Россия. Волга и Днепр, а не Москва, в которой он прожил всю жизнь. По городу он не скучает. Друзья уехали. Тусовки распались.
Любопытно, как точно он определил суть смены жительства — уехать вслед за кругом общения. Только часть из них сохранила элементарную порядочность. Они не бросались грязью в адрес бывшей родины. Макаревич выбрал другой путь. Он делает это с завидной регулярностью, закрывая себе любые пути к возвращению. Каждое слово, сказанное им, рушит мосты. Каждый его шаг — это отрицание прошлого.