Представленный здесь материал уже был опубликован – первый раз в 2013 году в альманахе «Вознесенские казармы», доделанный и доосмысленный вариант в 2017 году, в «Вестнике РГГУ». Понимая, что это профессиональные сборники, до которых вряд ли доберётся широкая публика, я решил опубликовать этот материал ещё и здесь (надеюсь, мне удалось его несколько упростить и сократить. Кто же будет огромные тексты читать). Прошлый текст про стихотворение Летова вызвал споры и даже негативную реакцию. Причём не столько по отношению к моему тексту, сколько к Летову. А это мне кажется незаслуженным. Хотя и вполне объяснимым. Но механизмы культуры и смены парадигм – это отдельный разговор. Для меня стихи Летова – очень ёмкие, пусть и не всегда поддающиеся интерпретации произведения. И теперь я просто хочу представить один из вариантов понимания текста. Один из вариантов. Это соответствует поэтике Летова, как я её сейчас вижу. Спорить я не буду. А вот обсудить иные интерпретации готов. Тем более и сам готов их предложить, но, может быть, немного позже.
Итак, в сборнике «Стихи» есть значительный пробел – с 1997 по 2002. По свидетельству Натальи Чумаковой в этот период не было написано ни одного текста. После перерыва пишется целый ряд важных произведений, среди которых и «Вселенская Большая Любовь» 2002 года.
По мнению автора, это текст очень важный:
Можно сочинить кучу дерьма а-ля «Эксплойтед» и им подобные, или же «Yesterday», «California Dreaming» или «Вселенская Большая Любовь»
После выхода новых альбомов 2000-х многие восприняли новое творчество Летова как уход в метафизику:
Композиция… приоткрывающая нам мир Жизни. Мир под названием Любовь (Д. Родькин).
И эта метафизическая трактовка породила мысль сопоставить текст Летова с произведениями одного из важнейших метафизиков второй половины XX века в русской литературе - Ю. Мамлеева. Тем более, что Летов и сам осознавал важность творчества писателя для своего миропонимания:
Кругом — необъятная, распухшая реальность Юрия Мамлеева», - сказал Летов в одном из своих интервью
Если обратиться к литературным связям Е. Летова и Ю. Мамлеева, то также можно найти несколько интересных пересечений их биографий. Например, известно, что Ю. Мамлеев знал, и может быть, хорошо знал брата Егора – С.Ф. Летова:
Я был в хороших отношениях с Курёхиным и с Летовым, к которому мы с женой ходили на концерты
Кроме того, известно, что в начале девяностых писатель сблизился с партией Эдуарда Лимонова. Видимо, Летов мог быть знаком не только с произведениями Юрия Мамлеева, но и с самим авторам. Сходство в их мировоззрении, интересах, скорее всего, также было. Летов мог знать вышедший в 1990 году сборник «Утопи мою голову. Может быть, какие-то произведения писателя были известны Летову по самиздату, за которым, как известно, следил поэт. Несколько позже, уже в России, в 1996 году выходит и роман «Шатуны» - один из самых известных романов писателя. Интересно, что незадолго до выхода альбома в 2002 году, роман в России издаётся повторно. Конечно, это не более, чем совпадение.
Но именно на связь «Вселенской Большой Любви» с этим романом я хотел бы обратить внимание.
В этом стихотворении центральный образ как бы вымещает весь негатив из содержаний строф, «вдруг» «маятник качается в правильную сторону». И на первый взгляд Вселенская Большая Любовь уносит от «неба пустого цвета», «пожирающего листопада», «дикого и лихорадочного похода», «оскаленной цепи», «ледяной раны».
С другой стороны, Вселенская Большая Любовь – это, секретная калитка, копилка (причём сначала бездонная, как и полагается любви, а потом – голодная), волшебная игрушка в пустоте, и вот она уже не вытесняет пустоту, но погружается в пустоту.
Такая амбивалентность очень характерна для поэзии Летова, но в этом случае, можно предположить, дело не в простой оксюморонности поэтического мышления.
Образные переклички
Чтобы не углубляться сюжет романа Ю. Мамлеев «Шатуны» лишь напомним, что речь в нём идёт о подмосковном жителе Фёдоре Соннове, который пытается найти душу человека, разрушая её телесную оболочку. Он встречает на своём пути московских метафизиков, проповедующих новую религию «Я», которая должна дать новую веру и желаемое бессмертие. В настоящий момент важно то, что многие образы и мотивы, встречающиеся в романе Мамлеева встречаются и в тексте Летова.
Для текстов Летова характерна фрагментарность, кажется, что в некоторых случаях связь между фрагментами не последовательно-логическая, а метафорически-ассоциативная.
Можно предположить, что некоторые образы стихотворения заимствованы именно из романа «Шатуны». Поэт будто бы вырывает отдельные образы из романа, создавая мир концентрированных смыслов, продуцируемых романом Мамлеева. Тексты Летова очень часто строятся в виде ряда назывных предложений, в данном случае некоторые из них могут быть связаны с лейтмотивами романа.
Небо пустого цвета
Пустота – один из главных образов романа «Шатуны». Начинаясь с «пустых» вагонов, пустота распространяется на всё: пространство романа герои
«глядят перед собой в пустоту»
Пустота сгущается, всё пространство становится пустым; люд, кишащий вокруг героев, тоже превращается в пустое место,
«удар был сильный и парень свалился в канаву, сделано это было с таким внутренним безразличием, точно Соннов ткнул пустоту»
Пустоту хотят увидеть, она скрывает нечто очень важное, например, отлетевшую душу убиенного Фёдором
«И стало казаться мне, что он в пустоте вокруг покойника витает … «А иногда просто ничего не казалось… Но смотреть я стал на покойников этих всегда, словно в пустоту хотел доглядеться»
«на глазах видать как человек в пустоту уходит»
Люди в мире Мамлеева опустошаются, от своих пустых поисков, своего пустого бытия.
Нужно отметить, что пустота связана непосредственно с героями Мамлеева. Автора чаще всего интересует мир, на который смотрит его герой, предметное, пространственное наполнение интересует его намного меньше, герои же чаще всего смотрят на мир как на пустое место – Фёдор, Падов, Анна, Извицкий. И лишь один герой, скопец Михей, говорит:
«Не на пустом месте живём», - но сам персонаж хранит и лелеет «пустое место» на своём теле.
Пустота в тексте Летова перекликается с образами романа Мамлеева, в то же время значительно трансформируя их: небо в «Шатунах» лишь косвенно связано с образом пустоты, оно скорее выступает единственным метафизическим собеседником героев, к нему обращаются, от него чего-то ждут, в него смотрятся. Герои-метафизики, не определившие во что же они верят – в бога или дьявола, видят в небе отражение своих дум:
«Между тем пятно в небе преследовало его; он не мог отвести от него глаз, так странно связал он свое внутреннее с этим пятном; он чувствовал, что это пятно - отделившаяся непознаваемость его души»
.Лишь однажды два образа в романе сходятся:
«Глаза Клавы будто ушли в незнаемое. И в небо она смотрела, как в дыру».
«Пустое небо» у Летова образ завершающий перспективу экспансии пустоты романа Мамлеева. Если небо в романе может быть чем-то противостоящим пустоте мира метафизиков, то Летов лишает свой поэтический мир этого начала.
Нас пожирает листопад
Мотив «поглощения, пожирания» так же один из важнейших в романе Мамлеева. Достаточно вспомнить Петеньку, который
«отличался тем, что разводил на своем тощем, извилистом теле различные колонии грибков, лишаев и прыщей, а потом соскабливал их - и ел. Даже варил суп из них. И питался таким образом больше за счет себя»
У Летова пожирает окружающий мир, настроенный очень враждебно по отношению к лирическому герою. Но в романе Мамлеева есть «Пожирающий»-умертвляющий листопад: Алёша, один из оппонентов «садистиков», противопоставляет веру в Бога «листопаду смертей», метафорически два образа оказываются если не синонимическими, то близкими по значению.
Отметим, что речь идёт о первой строчке «Вселенской большой любви», которые задают перспективу понимания всего текста.
Эта перспектива тоже может быть воссоздана в ключе мамлеевского романа. Если принять вторую строчку «Вселенской большой любви» за сюжетную аллюзию, то «исход из слепого лета» в романе «Шатуны» может быть соотнесён главным образом с «побегом» «слепой» девочки Милы и старика Михея. Напомним, что слепота Милы была мнимой, и связывалась прежде всего с домом Сонновых-Фомичёвых, из которого Мила и скопец Михей бежали в конце лета, на протяжении которого происходит действие романа.
После этого сюжет стихотворения Летова перескакивает через осень, время эпилога романа Мамлеева и обращается к зиме –
«смертельной истребительной дороге всё на север».
Сюжет стихотворения Летова это безостановочное движение к смерти, смешивающее и обрушивающее весь мир в забвение. Важно, что в этом забвении сливаются «колокольный лепет» и «забытые войска», два образа, один из которых наделён особым значением в романе Мамлеева (церковь единственно делающее пространство романа не-пустым) и войска (образ войны особенно значим для Летова, который представлял весь мир вечно продолжающейся метафизической войной).
Так и Вселенская Большая Любовь связана, с одной стороны, с Жизнью, о которой говорит Д. Родькин, а с другой, со смертью, северной страной.
«Вселенская Большая Любовь» Е. Летова словно бы написана поверх текста Юрия Мамлеева, просеивая всё второстепенное, стихотворение оставляет лишь основные образы романа «Шатуны», выстраивая их в сюжетную линию: от враждебного мира к себе, через смерть к единственно доступной человеку реальности – своему отражению, к себе-«другому». Безусловно Летов и Мамлеев находятся на смежных путях познания мира и себя, сам музыкант говорит о своих метафизических интенциях:
«… всю жизнь с самого детства все иррациональное, в особенности связанное с исследованием временных причинно-следственных связей, у меня вызывало и вызывает какое-то тревожное, священное и жуткое, смертельное и притягательное ощущение причастности моей потаенной сущности к неким истинным для нее, невыразимым, необъятным и, судя по всему, нечеловеческим вещам, системам и реальностям, проникновение в которые оплачивается чудовищными, по человеческим меркам, ценами… Так вот, необходимо решиться обречь себя на безумную, крамольную, смертельную охоту за этим глубинным знанием — ухватить за хвост, за тень, … это изначальное, невыразимое, единственное знание, которое — суть всего»
Философия Летова является чем-то «потусторонним» для реального мира, его поиск это и поиск автора романа "Шатуны", а потому и лирическое высказывание поэта оказывается своего рода анаграммой, палимпсестом романа Ю. Мамлеева.
Безусловно, нельзя сводить текст «Вселенской Большой Любви» к аллюзиям на роман Ю. Мамлеева, но, видимо, нельзя отрицать его влияния на создание поэтического произведения Е. Летова.
Как и было сказано выше, да, - это одна из возможных трактовок текста песни Летова. Может быть, позже предложу ещё одну. Правда, совершенно не противоречащую изложенной выше.