Неужели ему, молодому здоровому мужчине (он отрастил бороду и усы) при виде симпатичной особи иного пола никогда не лезли в голову соответствующие мысли однозначной направленности? Увы, лезли…
Технарь же обладает уникальной способностью заполнять временное пространство занятиями разнонаправленного характера, но всегда с творческой начинкой. На следующее лето после гибели возлюбленной, он начал «ходить кругами» вокруг лодочных стоянок и яхтклубов; Водяной оставался Водяным. Присмотрев недорогую водоизмещающую посудину, Орлов зацепился за один из таких клубов, став вскоре одним из деятельнейших его членов; субботники весенние, летние и осенние по ремонту и окраске настилов, лестниц и ограждений; расконсервации и консервации плавсредств и двигателей, словом, полно работы, выполнять которую готов только по-настоящему влюблённый в водную стихию человек. Каждый год с ранней весны и до поздней осени в едва-едва освободившиеся кусочки времени Водяной пропадал на северных подмосковных водоёмах и водохранилищах. Палатка и лодка становились родным домом. Бурная научно- производственная деятельность сменялась тогда периодами долгожданного уединения с чтением художественной литературы и ленивой рыболовной забавой. Со временем в нём ожила тяга к быстрой езде; предлагаемые промышленные образцы глиссирующих лодок перестали его устраивать и возродилась потребность к созданию собственных конструкций. В журнале «Катера и яхты», который он, как истинный водный технарь, выписывал и скрупулезно штудировал, рекомендовали, в частности, обводы «глубокое V», но детальных расчётов требуемых обводов он там не нашёл. Знакомый водный технарь Пётр Смирнов предложил обратиться к его знакомому – технарю гидродинамику Антону Гурьеву. Так летом 1976 года в палаточном лагере Смирнова Орлов совершил закладку своего первого глиссирующего скоростного судна, ходовое испытание которого следующей весной не обошлось без курьёза.
А дело было так. В погожий майский день на живописном высоком берегу водоёма шло неспешное приготовление к празднованию в честь ожидаемо успешного ходового испытания катера. Пётр с Антоном и три девушки-сотрудницы выгружали из рюкзаков провиант и стелили скатерть. У причала Орлов возился с двигателем, да двое местных парней в дембельской одежде, стоя по колено в воде, по их усталому виду, не первый час вычерпывали воду из огромной деревянной лодки. Орлов крикнул Петру, чтобы тот переставил неправильно поставленную им пружину тяги газа.
Здесь для читателя, незнакомого с данной техникой, требуется краткое пояснение. На мотолодках и катерах с подвесными моторами и вынесенным впёред рулевым управлением, тяга, регулирующая обороты двигателя, снабжена пружиной, которая, в случае снятия водителем руки с рычага газа, должна остановить гребной винт, переведя двигатель в режим холостого хода.
Орлов обнаружил, что Петя (по присущей ему, порой, халатности) установил пружину с действием в противоположном направлении. На предложение Орлова исправить ошибку, Петя резонно (по его мнению) возразил, что, поскольку за рулём будет сидеть он сам (Орлову необходимо было сделать фотографии по оценке параметров с берега) то, зная о своей ошибке, будет внимателен и аккуратен, дабы не терять лишних полчаса на исправление. Испытания оправдали самые смелые ожидания. По приёмистости, по остойчивости и прочим важным характеристикам, испытуемое изделие демонстрировало высокие результаты. Каждый эффектный разгон или разворот вызывал на берегу восторг с рукоплесканиями. И вот, на последнем вираже, когда испытания закончились, Петя от переполнявших чувств вскинул руки. Мотор взревел (сработала пружина), катер в секунды вышел на глиссирование и на огромной скорости подмял под себя только что вычерпанную парнями лодку, которая мгновенно затонула. Наступила тишина, прерванная после краткого замешательства, бурными, вероятно, хорошо известными большинству читателей (и потому, не требующими цитирования) смачными выражениями парней-водочерпателей, воинствующий вид которых с черпаками в руках не исключал перехода конфликта в братоубийственную фазу. Разрядил и разрулил ситуацию Орлов, сразу же приступивший к руководству действиями, приказав прекратить перебранки; его начали слушаться. Объединёнными усилиями пятеро мужчин сняли катер с несчастной многострадальной лодки, которую, опять же, объединенными усилиями вытащили на берег, перевернули, а после того, как вода вычерпалась из неё без посторонней помощи, вновь спустили на воду и привязали. Парни-водочерпатели были приглашены на пикник, после которого стороны конфликта ещё час состязались в выражениях таких глубоких и искренних чувств, какие характерны лишь для выпивших русских людей.
Примерно в это время, во второй половине 70-х, десятилетний Рубен начал постоянно «вертеться» возле дяди Олега. «Из него может получиться хороший технарь, займись им, Олег, прошу тебя», - сказал как-то Левон. Петя Смирнов, перечинивший кучу телевизоров народонаселению прилегающих к водоему территорий, поспособствовал приобретению Орловым «в аренду» у деда Егора огромаднейшего дырявого сарая, который был вскоре «арендатором» отремонтирован и превращён в судоверфь, где маленький Рубен под непосредственным руководством дяди Олега, проявляя завидную технарскую хватку, участвовал в постройке ещё четырех катеров в течение десяти лет и, став студентом, превратился в классного судостроителя.
Так наступил 1987 год – год тяжёлых утрат для Орловых-Думанянов: ранней весной скончалась Клавдия Васильевна; не успела уехать к себе в Питер сестрица Ольга после похорон, как умерла через пять дней Араксия Тиграновна. Какая-то высшая сила сроднила эти два семейства, помогая им вместе преодолевать все испытания и беды. В середине августа на даче у Наиры от микроинфаркта слёг Левон. Олег на недавно приобретённой восьмерке вызвался организовать регулярное транспортное сообщение-обслуживание по медицинской и хозяйственной части.
Осенью Левон поправился, а вот с Олегом начали происходить странности, вызывающие приступы раздирающих душу страданий и вызванные невиданным умственным тупиком. Сослуживцы начали замечать, что он, всегда приветливый, общительный, деятельный, вдруг, замкнулся, часто подолгу глядя куда-то невидящим взором, а в конце октября заболел. Целый месяц у него была странная температура, градусник стабильно показывал 37,3°С. Хотел было написать «термометр», но даже в технических лабораториях технари привыкли к градуснику, термометр же последний раз встречал не в техническом отчете, где давно приводятся иные способы измерения температур, а перечитывая «Палату №6» А.П. Чехова.
Врачи направили Олега на обследование, но он категорически отказался. За месяц Левон трижды вызывал Скорую помощь: дважды подскакивало давление, а на третий раз определили его состояние как «прединфарктное». Даже Левону, самому близкому из оставшихся на этом свете людей, Олег не сумел бы объяснить того, что с ним происходило; того, что и сам ещё толком не мог для себя сформулировать, а оттого и страдал страданиями технаря-ученого, разум которого никак не соглашался смириться с потерей простых и понятных критериев бытия гражданина в государстве. Ни с того, ни с сего, как тогда казалось, всем стали давать непонятные, но существенные премии; Орлов, вернувшись из отпуска, без каких бы то ни было оснований получил премию размером в месячный оклад.
В среде доцентов царила атмосфера праздничной ура- приподнятости, объясняемая необъяснимо возросшим потоком невесть откуда свалившихся материальных благ, заметно возвысивших их среди домочадцев, да прочего персонала, одаряемого благами столь же необъяснимо, но значительно скромнее. В ректорате и деканатах самоощущение значимости удесятерялось, чему способствовала, в частности, сверхльготная продажа (как выяснится позже – распродажа) отечественных автомобилей. Орлов, как истинный технарь, далёкий от политики, осознавал, тем не менее, что разнонаправленность изменений в культуре, промышленности, науке, и изменений в зарплатах, рано или поздно чревата полным крахом системы с последующим неизбежным обрушением материальной части всех социальных устоев.
Ему стало страшно; не за себя, продажа катеров приносила возрастающий доход, - за этих развесёлых доцентов, за всех других довольных жизнью многочисленных сотрудников кафедры. Самые болезненные душевные терзания представлялись следствием невиданного умственного тупика, порожденного душераздирающим сомнением: да ведь не может же этого быть; неужели все эти довольные счастливые люди не понимают того, что азбучно понятно мне? Вырисовывалась страшная неизбежность жуткого краха с беспредельными переделами, с неизбежным правовым межнациональным и междоусобным раздраем. Он, вдруг, ясно ощутил, что той страны, в которой он прожил сорок один год, больше нет; может быть через год-два, но уж никак не через пять-десять, всё провалится в тартарары.
В конце октября ему стало легче и покойнее; он понял, что пережил ещё одну утрату. Выйдя на работу, Орлов углубился в экспериментальные аэродинамические исследования, так сказать, для души, поскольку понимал, что только это его научное творчество может быть востребованным в той, будущей, никому не ведомой жизни. Настоящее же бытие за предыдущие полгода настолько демократизировалось, что дозволяло невиданные ранее вольности в общении с рабочим временем, чем не преминул воспользоваться Орлов для завершения работ по четвёртому катеру. При дождливой погоде он работал в лаборатории и в выходные дни, при ясной – срывался на водоём и в рабочие.
Катер был выполнен с нестандартными обводами с изменяемой геометрией, что позволяло при малом расходе топлива в режиме водоизмещения преодолевать значительные расстояния, но при необходимости, выходить на глиссирование и выдерживать скоростной режим ценой незначительного увеличения расхода бензина. Катер имел отдельно вынесенную ближе к корме высокую рулевую рубку и довольно просторную каюту в носовой части на четыре посадочных места, превращаемых при необходимости в два спальных. Всё в нём было удобно для молодых путешественников, но Олег начинал подумывать о более просторной, комфортабельной, отапливаемой каюте, позволившей бы ему отказаться от палатки.
Олег Иванович то ли очнулся, то ли проснулся. Внутренний голос с насмешкой говорил: «Ну вот, июль 2015 года и мы именно в такой каюте. Ты доволен?» - «Да как тебе сказать, - отвечал он сам себе, - грех Бога гневить, утраты, они ведь неизбежны, наверное, для любой жизни. А мне удалось ухитриться в столь непростое время и рабочее место высокого творческого уровня сохранить и водяную жизнь мою благоустроить, и семейное счастье изведать; а Наире-благодетельнице вообще особый поклон – всю жизнь она родимая «таскает» всех нас по концертам, по выставкам, по спектаклям».
Да, действительно шёл 2015 год. Олег Иванович, как истинный технарь, остро ощущал техногенно-катастрофическое состояние промышленности и технической науки. В технике сложилась до боли типичная для Руси ситуация, близкая к предвоенной, когда все технари – в оборонке. Только там делаются настоящие дела, а вот вокруг, куда ни глянь – робоносцы, чаще всего – приезжие халтурщики, набранные начальниками-ворами, придумавшими миф о сверхленивых русских рабочих, продавцах, дворниках. Орлов, видя работы в городском хозяйстве, не раз ловил себя на мысли: бюджет пилют; намаются еще русские технари, разгребая эту халтуру (конечно, если все будет - …).
Ну, да бог с ним, с бюджетом; читателю, вероятно, непонятно, когда несколькими строками выше упоминалось о семейном счастье Олега Ивановича. Надо сказать, женитьба Олега Ивановича с пониманием и удовлетворением воспринята была почтенной публикой в следующей редакции: «Ну а что вы хотели? Да разве могло быть иначе? Да где же Водяному семью найти, если не в воде?» Он вспоминал, как это было.
А дело обстояло так. Шёл август 1989 года. Орлов, переживший двумя годами ранее тяжелейший внутренний надрыв, успокоился и, расположившись на берегу водоёма, проводил отпуск в излюбленном одиночестве, посвятив времяпрепровождение перечитыванию Достоевского, ленивой рыбалке, да гонкам на катере. Он любил эти уединения и удаления от бурной технарской жизни. Его вот уже почти два года не интересовали новости; в квартире он редко включал телевизор, философски наблюдая за агонией некогда могучего государства. Второе лето, отправляясь на водоём, он не взял радиоприёмник. Водяной любил погоду, которую принято называть плохой, когда серо-свинцовые тучи окрашивают бегущие волны в зловещие тона, когда засыпаешь в просторной трёхместной палатке под яростный шум проливного дождя.
Именно такая погода была в тот августовский вечер. Высокие волны, гонимые северным ветром, делали рыбалку некомфортной и Орлов занялся укреплением палатки перед ночлегом в ожидании ночного дождя. Горел костерок, в золе которого запекалась картошечка. Уже почти стемнело, когда какие-то непонятные звуки донеслись с водоема. Они были похожи на глухие удары где-то километрах в двух-трех. Повинуясь исключительно инстинкту Водяного, Орлов завел катер и, включив прожектор, отчалил в темноту.
Около получаса прошло, когда прожектор, наконец, выхватил из тьмы полузатопленное судно. Это была самодельная посудина внушительных размеров с двумя подвесными моторами и крытая брезентом, внутри которой ютились испуганные люди. Капитан рассказал, что они плыли на мелководье, когда при сильном волнении получили три пробоины в днище обо что-то и начали тонуть, после чего посудину отнесло чуть ближе к берегу, до которого оставалось метров сто. В это время женщина с десятилетним сыном, взяв один из спасательных кругов, поплыли к берегу на огни деревни; вскоре они исчезли из виду, вероятно доплыли. Остальные пассажиры мокрые до нитки оставались на судне, которое, несмотря на сильный крен и частичное затопление, ко дну не пошло.
Орлов, взяв посудину на буксир, принял за ориентир огни на берегу и через полчаса доставил её к берегу. В деревне капитан спросил о женщине с сыном, но там ответили, что к ним никто не обращался. Водяной почуял неладное. С повышенной осторожностью он начал кругами бороздить водоём и где-то через час-полтора его прожектор осветил плавающий предмет, по приближении оказавшийся сидящим на спасательном круге мальчиком, который сжимал руками слабо держащие круг руки погружённой в воду женщины. Водяной, мгновенно оценив ситуацию, перевел двигатель в режим холостого хода, осторожно, по инерции приблизился к терпящим бедствие и, наклонившись через борт, намертво вцепился в кисти рук утопающей. «Спасите мою маму» - только и мог пролепетать продрогший мокрый ребёнок. Орлов скомандовал мальчику, чтобы тот перелез через борт на катер, который касался ребёнка с удобной стороны, а сам принялся вытаскивать женщину на борт, понимая, что, если он отпустит руки, она навсегда погрузится в эту чёрную бездну и уже никто и ничто её не спасёт. Немалые усилия потребовались, чтобы поднять довольно крупную, пребывающую в состоянии шока женщину на борт катера, где уже сидел дрожащий и плачущий ребёнок. Орлов быстро образовал в каюте одно лежачее место, перенёс на него женщину лицом вниз и посадил мальчика рядом с мамой, которая лежала без движения, после чего погнал катер по одному ему ведомым ориентирам к своей палатке. Костёр давно потух, из-за чего пришлось с четверть часа ещё попетлять по водоёму в поисках своей стоянки. Первым на берег Орлов вынес мальчика. Быстро разбудив костёр, он раздел ребенка и усадил отогреваться, накрыв его одним из имеющихся в палатке одеял. С мамой всё было посложнее. Водяной правильно поставил диагноз: нахлебалась воды, переохладилась, в результате чего находится в полушоковом состоянии. Дыхание слабое, значит ни в коем случае нельзя класть её лицом вверх. Он с трудом перенес неподвижное тело ближе к костру и положил на расстеленный кусок брезента; испуганный мальчик плакал, не понимая, что происходит, и постоянно спрашивал – жива ли его мама. Женщина, вдруг, раскашлялась, изо рта хлынула вода, Водяной положил её на бок спиной к костру, она открыла глаза полные то ли воды, то ли слёз и прошептала: «Стёпа». Мальчик кинулся было к ней, но был остановлен строгой, но спокойной мужской командой, приказывающей ему немедленно идти в палатку. Наконец, ребёнок уяснил, что жизнь мамы вне опасности, но дяденьке следует повозиться, чтобы мама пришла в себя, для чего, дабы не мешаться, ему следует дождаться мамы в палатке. Водяной же понимал, что надо скорее переохлаждённую полуутопленницу отогреть, но сделать это, невозможно не сняв с неё мокрой одежды. Ситуация складывалась не без наличия пикантности, но на то он и Водяной, чтобы принимать единственное верное решение в положениях, порожденных воздействием водной стихии. Он принёс из палатки полотенца, свою одежду и бутылочку спирта, попутно ещё раз успокоив мальчугана, а затем решительно раздел донага несчастную женщину, не способную ни к содействию, ни к сопротивлению. Женщина оказалась довольно рослой (где-то за метр семьдесят) и совсем не худенькой (примерно пятидесятого размера). Минут через пять после начала интенсивных действий по осушению её прелестного тела, она начала приходить в себя, а её телодвижения стали выражать полное повиновение, переходящее, порой, в содействие, в то время как у него захватывало дух, когда он с нежной осторожностью промокал полотенцем сводящие мужика с ума многочисленные склоны, выпуклости и ложбинки. «Где Стёпа? - спросила она, - вы ведь спасли нас вместе, я помню». - «Успокойтесь, ради бога, в палатке ваш Стёпа, под одеялом». Она улыбнулась и села, дрожа всем телом, но совершенно не стесняясь, а Орлов принялся растирать её спину и верхнюю часть груди спиртом, затем надел на неё свой свитер, шаровары и шерстяные носки. Он поставил её на ноги, она стояла, держась за него и продолжала дрожать. Он усадил её на пень рядом с костром, налил в стакан немного спирта, разбавил водой и велел выпить. Она повиновалась и снова раскашлялась. Процедура реанимации проходила под перекличку мамы и сына в виде отрывочных слов и междометий. Все были уже в палатке, когда начался ливень. Взрослые повели разговор, а лежащий между ними мальчик быстро заснул.
Орлов поинтересовался, как же всё так могло произойти? Настя, так звали женщину, рассказала, что ей дали отпуск на две недели и её мама решила, что эти две последние недели августа они втроём проведут на даче. Настя поехала, чтобы забрать сына из пионерлагеря; туда она добиралась на электричке, на автобусе и пешком километра два. Знакомая сослуживица, работавшая в пионерлагере, намереваясь на пару дней съездить в Москву, предложила иной маршрут: минуя пешую прогулку, ожидание и сорокаминутную тряску в автобусе, воспользоваться нелегальной лодочной переправой (по пятьдесят копеек с человека) и приплыть прямо к электричке. Один из двух моторов шаланды забарахлил и заглох, плыли на оставшемся, скорость снизилась. Ветром посудину снесло на мелководье, где на крутой волне она трижды ударилась днищем скорее всего о камни. Капитан сказал, что лодка не затонет, но Настя, в ранней молодости перворазрядница по плаванию, решилась доплыть до берега (всего-то метров сто), толкая перед собой спасательный круг со Стёпой. Темнело; до берега оставалось около тридцати метров, когда ветер усилился. Если раньше он дул вдоль берега, снося плывущих влево от огней деревни, то теперь он сменил направление и погнал их в открытое водохранилище. Стемнело, женщина окончательно выбилась из сил… Словно в бреду виделся ей блуждающий по волнам луч прожектора; дальше провал; ревущий мотор мчащегося катера, она лежит лицом вниз и видит коленки сидящего рядом, плачущего Стёпушки, но не может пошевелиться…
Завершив рассказ, Настя разрыдалась и, словно прося ещё большего участия и ещё большей защиты, протянула руку через спящего сына и нашла руку Олега, который, набросив одеяло на её протянутую руку, нежно сплел её пальцы со своими.
Водяной вылез из палатки едва забрезжил рассвет, понимая, что пострадавших следует доставить в их московскую квартиру как можно скорее. До утра лил дождь и одежда горе-путешественников, повешенная им на веревку, надеванию не подлежала. Первым в каюту катера был доставлен завёрнутый в два одеяла Степан. Мама, обутая в несуразные, но сухие ботинки и облачённая поверх спортивного костюма в телогрейку, на этот раз доставилась в каюту своим ходом.
Дальнейшее просто: причал в яхтклубе, вишнёвая восьмерка, где на заднем сиденье мгновенно уснули, прижавшись друг к другу мама с сыном; вот, собственно, и всё.
Насмерть перепуганная вчерашним вечерним звонком сослуживицы Екатерина Ильинична, увидев на пороге дочку с внуком, едва не лишилась чувств. Орлов же, дабы избавить себя от неизбежного в подобных случаях длительного женского водопада с низвержениями восторгов и благодарностей, тихо, но стремительно покинул сцену.
А потом был звонок Екатерины Ильиничны, которая, после решительно прерванной Орловым попытки излить на него бурный поток благодарственных эмоций, сообщила, что Стёпушка отделался легкой простудой, а вот Настенька лежит с воспалением легких. У неё пока ещё очень высокая температура, несмотря на уколы сильным антибиотиком; она часто бредит и зовет Олега Ивановича. Само собой разумеется, Олег Иванович через полчаса после звонка сидел возле Насти. Бабушка с внуком удалились, плотно прикрыв дверь и затихли.
- Олег Иванович, вы уж простите ради бога, никак вы от нас не отделаетесь, вот навязались, - в полубреду шептала Настя и сразу же сплела свои пальцы с его, как тогда, в палатке.
- Ну что вы, Настенька, рад вас навестить, все беды позади, поправляйтесь скорей.
- А знаешь? Олежек, любимый, ты не уезжай, сидеть со мной всю ночь необязательно; ты только не уезжай; мама постелет тебе на диване в моей комнате; мне ведь важно знать, что ты здесь, что ты рядом, - словно взахлеб, быстро пролепетала она и умолкла, закрыв глаза. Орлов наклонился и поцеловал её в горячие запёкшиеся губы; она очнулась.
- Олег Иванович, простите, а вы не женаты? – испуганно спросила она.
- Не женат, Настенька, ну ни капельки не женат, - рассмеялся Орлов, - наверное, теперь моя очередь задать подобный вопрос.
- А что его задавать, вы и сами всё видите; не говорите больше мне об этом, и вспоминать не хочу. Я вот про Стёпушку всё время думаю; ему уже десять лет, а растет без отца. Право же, Олежек, он хороший мальчик, он полюбит тебя, - быстро заговорила она сквозь слёзы сильно сжимая его руку, - а я люблю тебя сильно-сильно. Мне даже неловко; сама понимаю, какой ты завидный жених.
Настя закрыла глаза и чуть-чуть задремала.
Олег, вдруг, понял: в бреду она переходит на ты, а очнувшись, стесняется и в смущении опять начинает выкать, поэтому решил, да, да, взял и решил, что ежели уж оно всё так вышло, значит видно так Богу угодно, а потому нечего тянуть волынку и мучить бедную женщину.
Она пришла в себя и стыдливо отдернула руку, а он широко улыбнулся и, наклонившись к ней весело прошептал:
- Настенька, а как ты смотришь на то, чтобы выйти за меня замуж?
- Это вопрос или предложение? – кокетливо прошептала она.
- Ну, вопрос без предложения способен задать лишь очень нехороший шутник, - отковал он фразу, сомнительное изящество которой объяснялось смущениями кавалера и, потому охотно извинялось дамой, моментально почувствовавшей себя хозяйкой развития ситуационного процесса и, дабы застолбить столь желанный успех, отчетливо и громко позвавшей маму, чтобы объявить судьбоносное решение. А потом – всё, как положено: свадьба, сестрица Оленька из Питера приехала, да многочисленные Думаняны-Казаряны со стороны жениха, а с её стороны только Екатерина Ильинична да Стёпа.
Воспоминания Олега Ивановича неожиданно прервала сирена проплывающей по водохранилищу «Ракеты». Он вышел на палубу и взглянул на часы, которые показывали, что идёт шестой час, а это означает – пора домой к Настюше и Юленьке; ещё ночку у нас переночует, пока муж из командировки не приехал; скоро внука подарит или внучку, какая разница, всё одно – славно. Долетев за сорок минут до причала, Водяной помахал рукой знакомому боцману, который помог пришвартоваться. Поскольку в этом году день рождения пришёлся на воскресенье, Олег Иванович поехал на водохранилище на электричке, чтобы не попасть в пробку, возвращаясь в Москву. Он сел в вагон возле окна.