В то время, когда деликатный Николай II мог лишь о чем-то вежливо попросить коменданта, по военному бесцеремонный доктор Евгений Боткин едва ли не стучал кулаком по столу, требуя тех или иных поблажек для арестованной царской семьи.
Эта особенность характера доктора Боткина привела к тому, что в Тобольской ссылке он почти сразу же стал главным переговорщиком с охраной от лица Николая II, а в Екатеринбурге эта роль придворного медика только усилилась.
Как вспоминал впоследствии член одного из комитетов Уралсовета, австрийский коммунист Иоганн Мейер (он знал несколько языков и попал в плен в 1916 году, а после революции перешел на сторону Красных) доктор Боткин вел себя с тюремщиками в Екатеринбурге так, как будто не он, а они находятся в его подчинении.
Например, Евгений Боткин, в отличие от самого Николая II, наотрез отказался снимать с военной формы погоны (царь также удалил кокарду с фуражки) и проходил в них до самого конца.
А незадолго до расстрела Евгений Боткин в довольно грубой форме требовал от охраны обеспечить сына Николая II (у него была не заживающая рана на колене) необходимыми медикаментами и поместить его в больницу:
Ребенок должен быть определен в больницу. Я больше не имею лекарств и перевязочного материала. Сегодняшние господа должны быть гуманны хотя бы к детям!...
То ли за это мужественное поведение, то ли по какой-то другой причине, но за несколько дней до расстрела царской семьи к доктору Боткину в Ипатьевский дом приехали несколько членов Уралсовета и предложили:
Революционный штаб решил вас отпустить на свободу. Вы врач и хотите помогать страдающим людям. Для этого у вас будет достаточно возможностей. Вы можете в Москве взять управление больницей или открыть собственную практику. Мы вам дадим даже рекомендации, так что никто не сможет иметь что-нибудь против вас.
Эта предложение кажется несколько не логичным, ведь Уралсовету явно не нужны были выжившие свидетели (а Боткин, без сомнения, видел и знал очень многое) .
Но, с другой стороны, ведь поваренку Леониду Седнёву тоже сохранили жизнь (удалив его накануне расстрела из Ипатьевского дома). И если бы Седнёв впоследствии не погиб при туманных обстоятельствах (то ли в 1929 году, то ли во время ВОВ), то тоже мог бы немало рассказать о последних днях царской семьи.
Но вернемся к доктору Боткину: получив предложение оставить царскую семью, он молчал, пронзительно смотря через толстые стекла очков на своих собеседников.
Тогда один из комиссаров добавил:
Поймите нас пожалуйста правильно. Будущее Романовых выглядит несколько мрачно.
В этот момент, как вспоминал внимательно наблюдавший за доктором Иоганн Мейер, Евгений Боткин понял все.
Могло показаться, что в этот миг душевные силы оставили гордого врача, т.к. он начал отвечать тихим голосом, с трудом подбирая слова и слегка запинаясь. Но к концу фразы голос Евгения Боткина вновь окреп и был полон решимости:
Мне кажется я вас правильно понял, господа. Но видите ли, я дал царю мое честное слово оставаться при нем до тех пор, пока он жив. Для человека моего положения невозможно не сдержать такого слова. Я также не могу оставить наследника одного. Как могу я это совместить со своей совестью. Вы все же должны это понять...
Что здесь можно сказать?...
Сложная и противоречивая личность самого Николая II еще долго будет вызывать споры историков. Но в лице доктора Евгения Боткина мы видим чистый пример чести простого Русского человека, который даже перед лицом смерти остался верен присяге.