— Это как шантаж: из тебя вытягивают деньги, обещая не выдать, смотрят, как ты мучаешься, снова вынуждают платить, и снова — и так много раз, и ты уже не можешь остановиться. Когда заплачено много, нет смысла не заплатить следующий взнос, ты в плену этого алгоритма, и у тебя нет ни минуты без страха, и ни вдоха без яда. А потом тебя все равно сдают. Так что я не буду даже начинать это лечение. Пустое.
Руки в высоких перчатках спокойно лежат на коленях. Спиной не касается диванной обивки. Породистая сумка прильнула сбоку мягко, как живая.
Говорит в телефон все эти холодные стальные слова, сидя в фойе кинозала - после сеанса или до? или вышла поговорить пока кино еще идет - ей все равно о чем оно и кто там кто.
— Ты знаешь, почему врачи устраивают так, чтобы их самих не реанимировали, не подключали к системам жизнеобеспечения, а также не кидаются лечить свой некурабельный рак, в надежде на чудо и прочие благоглупости? Потому что они знают. Знают, что бессмысленно, знают что мучительно, а также знают кого в этом случае обдерут в пользу кого. Врачи в роли больных ведут себя куда разумнее, чем простые больные. Так что я не буду даже начинать это лечение, опустошать счет, продавать квартиру. Ради чего?! Чтобы купить себе за неимоверные деньги сколько-то месяцев жизни с тошнотой, судорогами и бессонницей? По-моему это дико невыгодная сделка.
— Нет, это ты не понимаешь. Впрочем, говори свое положенное, раз уж так принято. Но распоряжаться собой я не дам. Будете ныть и приставать - уеду умирать куда подальше. Впрочем, возможно, уеду, даже если не будете ныть. Посмотрю. Пока не решила.
От прилавка с попкорном мне призывно помахали внучки, и я ушла к ним, очень стараясь не посмотреть в ее сторону.
Несколько лет назад мне попалась статья из The Wall Street Journal.
Там было о том, почему врачи просят себя не откачивать и умирают дома, а не в больнице.
Если в двух словах, то причины просты: врачи инсайдерски знают реальные, а не мифические возможности медицины, они так же знают как работает система, и кому выгодно, чтобы больные цеплялись за жизнь, а их родственники испытывали мучительные этические терзания в выборе медицинского протокола.
Поэтому врачи на этот путь даже не ступают, когда диагноз поставлен и перспективы ясны.
Привилегия жрецов – знать бессмысленность некоторых ритуалов, это понятно.
Помню, прочитав ту статью, я всем своим сказала, чтобы даже не думали меня с того света возвращать, и в случае неизлечимой болезни лечить. Да, да, конечно, сказали они. На том и успокоились.
Вскоре после этого от рака позвоночника умер знакомый, и его жена была в ужасе от расходов, и от того, что выяснилось: ему назначали одну дорогостоящую процедуру за другой, когда уже всё ясно было, а они всё занимали и занимали неподъемные деньги, чтобы оплачивать это лечение.
Для себя я объясняла нерациональное поведение больных и родственников страхом: мол, легче соскребать безостановочно по сусекам деньги, чем остановиться и четко понять: не поможет, всё, это конец.
Страх смерти – самый мощный инстинкт. Что ему стоит подчинить себе растерянный мозг.
В ноябре на город сошел большой снег и что-то передвинулось в природе, и я, шагая сквозь белый парк, вдруг поняла: сильнее чем смерти люди боятся ошеломительной ценности жизни.
Многие именно в болезни оказываются оглушены этим знанием. Они вдруг начинают чувствовать эту голую жизнь — сильную, концентрированную витальность, разлитую всюду. Не разбавленную ропотом и суетой до безвкусности обывательства, а чистую, от которой штырит буквально.
Это ослепительный опыт, могу себе представить, как он изменяет сознание. И как эта мощная благодать вызывает желание к ней прильнуть и в ней укрыться.
В этом состоянии ни у чего другого нет цены – только у вещества жизни. Его ценность делается неимоверна, и приговоренным нет дела ни до чего другого. Они делаются несокрушимыми сектантами жизни. Они свидетели витальности, но их благовестия не слышат.
Впрочем, некоторых слышат, и верят им, потому что свидетельствуют искренне и сильно.
Один мой виртуальный друг – одаренная молодая женщина – проживала четвертую стадию рака. Одни ее друзья создали сайт о ее песнях и книгах, другие устраивают концерты в ее поддержку, собирают деньги, пересылают. Ее знают в разных странах, она всю жизнь создавала и исполняла песни, в которых светились жизнь и любовь, и сияла Запредельность. Или Вечность. Или Бог. Кто как это называет.
И конечно, знающие ее, находили деньги на безумно дорогие драгоценные уколы, продлевающие ее жизнь.
И конечно находились те, кто спрашивал ее в сообщениях: зачем вы собираете деньги на лечение, если сами знаете, что вот-вот умрете.
А она им отвечала так, что было понятно: она слышит могучий ток витальности, запустивший жизнь во Вселенной, и каждым купленным за безумные деньги месяцем жизни она празднует и славит его.
Она тихо празднует собой. Не сидит, туго спеленутая страхом смерти, а славит собой драгоценное вещество жизни, что пролилось когда-то на Землю – как верили греки – от Изобильного Ничто.
И те многие, кто помогали ей — были ее соучастники в этом. Они не откупались от собственных страхов этими деньгами, они славили мистерию жизни – эту часть вечности в бета-версии, эту часть Бога в белковом проекте, да неважно, как ни назови.
Каждый на свой лад решает неравенство земного и небесного, пока однажды, это неравенство не станет уравнением, и доли вещества жизни на небе и на земле сравняются, и смерть будет поглощена. Смерти больше не будет.
_____________________