Минуты даже не прошло, немецкий снайпер Жолдубаева сшиб. Прямо в лоб пуля пошла. Он лег рядом со мной и слова не сказал, не стало его.
Статья, опубликованная в газете КРАСНАЯ ЗВЕЗДА 26 сентября 1942 г., суббота:
В степном овраге
Вечером автоматчики лежали в степном овраге. Почти все разулись и, покачивая головами, разглядывали покрасневшие, натруженные ступни. Кое-кто решил постирать портянки в плоском, разлившемся по дну оврага ручье. Потом портянки сохли на ветвях диких груш и вишен, а бойцы ощупывали пальцы ног и вздыхали:
— Да, после такого марша ногам надо бы отдохнуть.
Лазарев, токарь по дереву из-под Наро-Фоминска, с русыми волосами, мягко льнущими к впалым вискам и затылку, сердито говорил:
— Я старшину предупреждал, что ботинки мне тесны, а он говорит: разносятся. Вот и разносились, в кровь ноги разбил.
— Пыль, солнце, и нет спасенья. И конца той степи нет и краю, — сказал Петренко.— То ли дело Украина — садки и садки.
Лазарев рассмеялся.
— Ты степь не ругай. Жолдубаев обижается, когда степь ругают.
Казах Жолдубаев — товарищ Лазарева. Они подружились во время учебы в резервной части, беседуя в тихие часы после занятий. На долгом марше под жестоким степным солнцем, в вихрях пыли, такой густой, что рядом идущий вдруг исчезает, Лазарев кричал: «Эй, Жолдубаев, ты здесь что ли? Ни черта не видно».
Они не вели на походе длинных бесед. Но шагали рядом, и изредка Лазарев спрашивал: «Что, брат, устал?» А Жолдубаев, вытаскивая обернутую набухшей газетной бумагой пробку из фляги, протягивал товарищу стеклянную пузатую бутылку с теплой и мутной водой.
— Пей раньше ты,— говорил Лазарев.
— Ничего, ничего, пей, пожалуйста,— отвечал Жолдубаев.
Впрочем вся рота автоматчиков жила необычайно дружно. Может быть, это происходило от того, что рота была сплошь из молодежи. И статный Дробот— командир роты, и его заместитель Березюк, и командир взвода лейтенант Шуть, и все другие автоматчики были примерно одних лет: кто с двадцатого, кто с двадцать второго года. Но одни уже воевали больше года, как Дробот и Березюк, другие, как Романов и Жолдубаев, впервые шли в бой.
Дробот был строг с ними, требовал, чтобы ухаживали за оружием, проверяли автоматы. Но бойцы сами знали и чувствовали, что для них значит ППШ, и каждый из них чистил и смазывал автомат с необычайной тщательностью. Дробот и Березюк были украинцами, их семьи остались на оккупированной территории, и в них обоих была какая-то сосредоточенность, злобность, передававшаяся бойцам. Березюка ранили в осенних боях, и на щеке у него был большой розовый рубец. Он всегда придирался к командирам взводов и отделений, но видно было, что делает это не по злобе, а от любви к службе, и на него не сердились. Молодой лейтенант Шуть еще в школе слыл хорошим, верным товарищем. Ставши командиром взвода, он говорил своим бойцам:
— Главное, ребята, держите товарищество, не нарушайте его. Для нас, автоматчиков, это первое дело.
Пока сохли портянки, автоматчики нюхали дым, идущий от кухни, и позевывали: очень хотелось есть, но еще больше хотелось спать после 50-километрового марша. Но им не пришлось отдохнуть.
В этот день немецкие танки и мотопехота прорвались на одном из участков под Сталинградом. Немцы стремились к Волге. Они чуяли влажное дыхание великой реки, они чуяли близость зимы и напрягали все силы, чтобы вырваться к огромному городу. Командир полка получил приказ выступить в ту же ночь. Он прошел мимо отдыхавших батальонов, оглядывая утомленные лица бойцов, прислушиваясь к отрывкам разговоров. Прошел он мимо автоматчиков и пытливо оглядел их молодые, похудевшие, ставшие совсем мальчишескими лица. Многие из них никогда не были в бою. Выдержат ли они силу немецкого напора, устоят ли под великим волжским рубежом эти юноши в побелевших от злого солнца гимнастерках?
Через несколько часов полк вступил в бой, и этот бои длился больше десяти дней. Люди выдержали первую проверку.
И вот снова короткий отдых в степи. Теплый вечерний воздух полон рокота своих и вражеских самолетов. Высоко в синем небе раздаются пулеметные очереди, стреляют пушки. На земле тоже идет бой. Белые и черные облака разрывов возникают на плоской степи, коротко и четко печатают скорострельные полуавтоматические пушки, глухо разносятся разрызы тяжелых снарядов. А иногда бой совсем утихает, и становится слышно, как шуршит степная сухая трава и стрекочут кузнечики.
В глубокой степной балке автоматчики чувствуют себя спокойно и мирно, словно отдыхают у себя дома, а не в нескольких километрах от противника. Они лежат на земле, кряхтя от удовольствия, вытягиваясь во весь рост. Некоторые разулись, некоторые сняли гимнастерки и развесили их на кустах. Я гляжу в молодые лица бойцов. На их лицах странное смешение веселой смешливости и опыта людей, заглянувших в темные зрачки смерти. И рассказы их, как и лица, отражают смешение молодого, почти ребячьего интереса к неожиданностям и превратностям боя, с суровыми и строгими мыслями о потерях, о тяжести военной судьбы, о великой ответственности за Волгу, за Сталинград.
Командир роты Дробот говорит спокойно и задумчиво. Хорошо, когда молодой командир после боя недоволен собой, отмечает ошибки, помешавшие с полной силой развернуться автоматчикам, с настоящей тревогой разбирает допущенные промахи. Хорошо, когда командир с восхищением и гордостью рассказывает о бойцах. Рота с честью выдержала тяжкое испытание, и еще прочнее сделалось товарищество автоматчиков в первых боях за Сталинград.
Вот что рассказывает Лазарев о первом бое:
— Пустили нас впереди стрелков. Приказали к самым дзотам его добираться. Пятеро нас было: я, Романов, Петренко, Бельченко и друг мой главный Жолдубаев. Уже к вечеру, солнышко садиться начало, а огонь такой, что страшно сказать— мина к мине ложится, дым, пыль стоит. Мины землю глубоко не роют, а вроде разгребают, как курица лапами. А мы все вперед идем.
Несколько раз он нас накрыть хотел— ну, прямо, кажется, последнее дыхание пришло, в пяти шагах рвутся, в ушах так и звенит. Да у нас ноги крепкие. Кинемся в сторону,— один туда, другой сюда, он за нами не угонится, потеряет цель. А мы соберемся и опять вперед идем. Уж совсем близко стали подходить, метров двести оставалось. Вдруг пять танков из-за холма вышли и прямо на нас. Легли мы, смотрим на них.
Обратно повернуть? Нет, такой мысли у ребят не было. А танки постояли — через наши головы постреляли и опять за холм вернулись. Переглянулись мы: что же, ребята, давай вперед пробираться! Такое уж наше дело, ничего не попишешь. И снова пошли, только, правду скажу, настроение у нас стало очень серьезное, особенно после танков этих. Не верилось, что живыми из боя выйдем.
Но тут мы совсем к немцам подошли, видать их прямо. Человек двадцать пять автоматчиков мы насчитали, офицер с ними был — шинель распахнута, и сумку видно на ремне под шинелью. Ходит он взад и вперед, все погладывает в нашу сторону. Их двадцать пять, а нас пятеро. У них автоматы, и мы с автоматами. Полежали мы, подумали каждый про себя и открыли с ними бой. И только очереди мы первые дали, Жолдубаев толкает меня и говорит: «Я сшиб его». И я как-то удивился и говорю: «Да ну?», А он на меня посмотрел, зубами смеется: «Правда».
И как он сказал это, сразу у нас настроение поднялось, и мы смеяться стали. Но только минуты даже не прошло, немецкий снайпер Жолдубаева сшиб. Прямо в лоб пуля пошла. Он лег рядом со мной и слова не сказал, не стало его. Лежит мертвый, и я в его крови Тут уж мы четверо бой вели. Я не смогу рассказать, как отбили мы своим огнем этих двадцать пять, не скажу, сколько мы их положили, какие так убегли. Врать не хочу, дело вечером было. Только не мы, а они с поля ушли, и я остался с Жолдубаевым в степи, выкопал ему могилу, положил его туда своими руками, простился с ним и похоронил...
Товарищи слушали рассказ Лазарева, изредка вставляя реплики, и когда он кончил свой рассказ, Романов сказал:
— Я раньше думал, что же самое страшное в бою? А теперь вижу: самое страшное — товарища в бою потерять. Товарищ в бою, это лучше отца-матери... Степь была залита розовым светом заката, а в балке стоял полумрак. Молодые лица бойцов казались суровыми в полутьме. И в этот час короткого отдыха каждый по-своему ощущал великую силу боевого товарищества. (Василий ГРОССМАН).
Вы слышали от отцов и дедов, в какой чести у всех была земля наша: и грекам дала знать себя, и с Царьграда брала червонцы, и города были пышные, и храмы, и князья, князья русского рода, свои князья, а не католические недоверки. Всё взяли бусурманы, всё пропало. Только остались мы, сирые, да, как вдовица после крепкого мужа, сирая, так же как и мы, земля наша! Вот в какое время подали мы, товарищи, руку на братство! Вот на чём стоит наше товарищество! Нет уз святее товарищества! Отец любит своё дитя, мать любит своё дитя, дитя любит отца и мать. Но это не то, братцы: любит и зверь своё дитя. Но породниться родством по душе, а не по крови, может один только человек. Бывали и в других землях товарищи, но таких, как в Русской земле, не было таких товарищей. Вам случалось не одному помногу пропадать на чужбине; видишь — и там люди! также божий человек, и разговоришься с ним, как с своим; а как дойдёт до того, чтобы поведать сердечное слово, — видишь: нет, умные люди, да не те; такие же люди, да не те! Нет, братцы, так любить, как русская душа, — любить не то чтобы умом или чем другим, а всем, чем дал бог, что ни есть в тебе, а.. . — сказал Тарас, и махнул рукой, и потряс седою головою, и усом моргнул, и сказал: - Нет, так любить никто не может! Знаю, подло завелось теперь на земле нашей; думают только, чтобы при них были хлебные стоги, скирды да конные табуны их, да были бы целы в погребах запечатанные меды их. Перенимают черт знает какие бусурманские обычаи; гнушаются языком своим; свой с своим не хочет говорить; свой своего продаёт, как продают бездушную тварь на торговом рынке. Милость чужого короля, да и не короля, а паскудная милость польского магната, который жёлтым чёботом своим бьёт их в морду, дороже для них всякого братства. Но у последнего подлюки, каков он ни есть, хоть весь извалялся он в саже и в поклонничестве, есть и у того, братцы, крупица русского чувства. И проснётся оно когда-нибудь, и ударится он, горемычный, об полы руками, схватит себя за голову, проклявши громко подлую жизнь свою, готовый муками искупить позорное дело. Пусть же знают они все, что такое значит в Русской земле товарищество! Уж если на то пошло, чтобы умирать, — так никому ж из них не доведётся так умирать!. . Никому, никому!. . Не хватит у них на то мышиной натуры их! (Гоголь Н.В. "Тарас Бульба")
Несмотря на то, что проект "Родина на экране. Кадр решает всё!" не поддержан Фондом президентских грантов, мы продолжаем публикации проекта. Фрагменты статей и публикации из архивов газеты "Красная звезда" за 1942 год. С уважением к Вам, коллектив МинАкультуры.