Не лепо ли ны бяшетъ,братие,
начяти старыми словесы
трудныхъ повестий о пълку Игореве,
Игоря Святъславлича?
Начати же ся тъй песни
по былинам сего времени,
а не по замышлению Бояню!
Боян бо веший,
аще кому хотяше песнь творити,
то растекашется мыслию по древу,
серым вълком по земли,
шизым орлом подъ облакы.
Помняшет бо, рече,
първых времён усобице.
Тогда пущашеть десять соколовь на стадо лебедей:
который дотечаше,
та преди песнь пояше –
старому Ярославу,
храброму Мстиславу,
иже зареза Редедю предъ пълкы касожьскыми,
красному Романови Святьславличу.
Боян же, братие, не десять соколовь
на стадо лебедей пущаше,
нъ своя вещпа пръсты
на живая струны въскладаше;
они же сами княземъ славу рокотаху.
Почнём же, братие, повесть сию
отъ старого Владимера до ныняшняго Игоря,
иже истягну умь крепостию своею
и поостри сердца своего мужествомъ;
наплънився ратного духа,
наведе своя храбрые плъкы
на землю Половецкую
за землю Руськую.
Тогда Игорь възре
на светлое солнце
и виде от него тьмою
вся своя воя прикрыты.
И рече Игорь
къ дружине своей:
«Братие и дружино!
Луце жъ бы потяту быти,
неже полонёну быти;
а всядемъ, братие,
на свои бръзые комони,
да позримъ
синего Дону».
Спал князь умь
похоти
и жалость ему знамение заступи
искусити Дону великаго.
«Хощу бо , – рече, – копие приломити
конець поля Половецкаго,
съ Вами, русици, хощу главу свою приложити,
а любо испити шеломомъ Дону».
О Бояне, соловию старого времени!
Абы ты сиа плъкы ущекоталъ,
скача, славию, по мыслену древу,
летая умом под облакы,
свивая славы оба полы сего времени,
рища въ тропу Трояню
чресъ поля на горы.
Пети было песнь Игореви,
того внуку:
«Не буря соколы занесе
чрезъ поля широкая –
галици стады бежать
къ Дону великому».
Чи ли въспети было,
вещей Бояне,
Велесовь внуче:
«Комони ржуть за Сулою –
звенить слава въ Кыеве;
трубы трубять въ Новеграде –
стоять стязи въ Путивле!»
Игорь ждётъ мила брата Всеволода,
И рече ему буйтуръ Всеволод:
«Одинъ брат,
один
один ъсвет светлый –
ты, Игорю!
Оба есве Святъславличя!
Седлай, брате,
свои бръзыи комони,
а мои ти готови,
осёдлани у Курьска напереди.
А мои ти куряни сведоми къмети:
подъ трубами повити,
подъ шеломы възлелеяни,
конець копия въскръмлёни,
пути имь ведоми,
яругы имь знаеми,
луци у них напряжёни,
тули отворёни,
сабли изъострёни;
сами скачють, акы серыи влъци въ поле,
ищучи себе чти, а князю славе».
Тогда въступи Игорь князь въ златъ стремень
и поеха по чистому полю.
Солнце ему тьмою путь заступаше;
нощь стонущи ему грозою птичь убуди;
свистъ зверин въста,
збився дивъ –
кличетъ връху древа,
велитъ послушати – земли незнаеме,
Влъзе,
и Поморию,
и Посулию,
и Сурожу,
и Корсуню
и тебе, Тьмутороканьскый блъван!
А половци неготовами дорогами
побегоша къ Дону великому:
крычать телегы полунощы,
рци лебеди роспужени.
Игорь къ Дону вои ведёт!
Уже бо беды его пасёт птиць
по дубию;
влъци грозу въстрожатъ
по яругам;
орли клектомъ на кости звери зовутъ;
лисици брешутъ на чрълёныя щиты.
О Руськая земле! Уже за шеломянем еси!
Длъго ночь мръкнетъ.
Заря светъ запала,
мъгла поля покрыла.
Щёкот славий успе;
говор галичь убуди.
Русичи великая поля чрълёными щиты прегородиша,
ишучи себе чти, а князю – славы.
Съ зарания въ пятокъ
потопташа поганыя плъкы половецкыя,
и, рассушясь стрелами по полю,
помчаша красныя девкы половецкыя,
а съ ними злато,
и поволокы,
и драгыя оскамиты.
Орьтъмами,
и япончицами,
и кожухы
начашя мосты мостити по болотом,
и грязивым местомъ,
и всякыми узорочьи половецкыми.
Чрьлёнъ стягъ,
бела хоруговь,
чрьлёна чолка,
сребрено стружие –
храброму Святъславличю!
Дремлетъ въ поле Ольгово хороброе гнездо.
Далече залетело!
Не было оно порождено,
ни соколу,
ни кречету,
ни тебе, чръный воронъ,
поганый половчине!
Гзакъ бежитъ серымъ влъкомъ,
Кончак ему следъ править къ Дону великому.
Другаго дни вельми рано
кровавыя зори светъ поведаютъ;
чръныя тучя съ моря идуть,
хотятъ прикрыти чётыре солнца,
а въ нихъ трепещутъ синии млънии.
Быти грому великому!
Идти дождю стрелами съ Дону великаго!
Ту ся копиемъ приламати,
ту ся саблямъ потручяти
о шеломы половецкие
на реце на Каяле (Калитве?),
у Дона великаго!
О Руськая земле! Уже за шеломянем еси!
Се ветри, Стрибожи внуци, веютъ съ моря стрелами
на храбрые плъкы Игоревы.
Земля тутнетъ,
рекы мутно текуть,
пороси поля прикрываютъ,
стязи глаголютъ:
половци идуть отъ Дона,
и отъ моря,
и отъ всехъ странъ руськыя плъки оступиша.
Дети бесови кликомъ поля прегородиша,
а храбрии русици преградища чрълёными щиты.
Яръ туре Всеволоде!
Стоиши на борони,
прыщеши на вои стрелами,
гремлеши о шеломы мечи харалужными!
Камо, туръ, поскочяше,
своимъ златымъ шеломомъ посвечивая,
тамо лежатъ поганыя головы половецкыя.
Поскепаны саблями калёными шеломы оварьскыя,
отъ тебе, яръ туре Всеволоде!
Кая раны дорога, братие, забывъ чти и живота,
и града Чрънигова отня злата стола,
и своя милыя хоти, красныя Глебовны
свычая и обычая?
Были *вечи Трояни;
минула лета Ярославля;
были плъци Олговы,
Ольга Святославличя.
Тъй бо Олег мечём крамолу коваше
и стрелы по земле сеяше.
Ступает въ златъ стремень въ граде Тьмуторокане,
той же звонъ слыша давный великый Ярославь,
а сынъ Всеволожь, Владимиръ,
по вся утра уши закладаше въ Чернигове.
Бориса же Вячеславлича слава на суд приведе
и на Канину зелёну паполому постла
за обиду Олгову
храбра и млада князя.
Съ тоя же Каялы(оп.? Канины) Святоплъкъ полелея отца своего
междю угорьскими иноходцы
ко Святей Софии къ Киеву.
Тогда, при Олзе Гориславличи,
сеяшется и растяшеть усобицами,
погибашеть жизнь Даждьбожа внука;
въ княжих крамолахъ веци человекомь скратишась.
Тогда по Руской земли редко ратаеве кикахуть,
нъ часто врани граяхуть,
трупиа себе деляче,
а галици свою речь говоряхуть,
хотять полетети на уедие.
То было въ ты рати и въ ты плъкы,
а сицей рати не слышано!
Съ зараниа до вечера,
съ вечера до света
летять стрелы калёныя,
гримлютъ сабли о шеломы,
трещатъ копиа харалужные
въ поле незнаеме,
среди земли Половецкыи.
Чръна земля подъ копыты костьми была посеяна,
а кровью польяна:
тугою взыдоша по Руской земли.
Что ми шумить,
что ми звенить –
далече рано перед зорями?
Игорь плъкы заворочаетъ:
жаль бо ему мила брата Всеволода.
Бишася день,
бишася другый;
третьяго дни къ полуднию падоша стязи Игоревы.
Ту ся брата разлучиста на брезе быстрой Каялы;
ту кровавого вина не доста;
ту пиръ докончаша храбрии русичи:
сваты попоиша, а сами полегоша
за землю Рускую
Ничить трава жалощами,
а древо с тугою къ земли преклонилось.
Уже бо, братие, невесёлая година въстала,
уже пустыни силу прикрыла.
Въстала обида въ силахъ Дажьбожа внука,
вступила девою на землю Трояню,
въсплескала лебедиными крылы
на синемъ море у Дону;
плешучи, упуди жирня времена.
Усобица княземъ на поганы погыбе,
Рекоста бо братъ брату:
«Се моё, а то моё же».
И начяша князи пр малое
«се великое» млъвити,
а сами на себе крамолу ковати.
А погании съ всех стъранъ прихождаху съ победами
на землю Рускую.
О, далече, зайде соколъ, птиць бья, – къ морю!
А Игорева храбраго плъку не кресити!
За нимъ кликну Карна, и Жля
поскочи по Руской земли,
смагу людем мычючи въ пламяне розе.
Жёны руския въсплакашась, аркучи:
«Уже намъ своихъ милыхъ ладъ
ни мыслию смыслити,
ни думою сдумати,
ни очима съглядати,
а злата и сребра не мало того потрепати».
А въстона бо, братие, Киев тугою,
а Черниговъ напастьми.
Тоска разлияся по Руской земли;
печаль жирна тече средь земли Рускыи.
А князи сами на себе крамолу коваху,
а погании сами,
победами наричуще на Рускую землю,
емляху дань по беле отъ двора.
Тии бо два брата храбрая Святъславлича, –
Игорь и Всеволод –
уже лжу убудиста которою,
тя бяше успил отец ихъ –
Святославъ грозный великый киевскый –
грозою:
бяшеть притрепалъ своими сильными плъкы
и харалужными мечи,
наступи на землю Половецкую,
притопта хлъмы и яругы,
вхмути рекы и озёры,
иссуши потокы и болота.
А поганого Кобяка изъ луку моря,
отъ железных выликыхъ плъковъ половецкых,
яко вихрь, выторже:
и падеся Кобякъ въ граде Киеве,
въ граднице Святъславли.
Ту немци и венедици,
ту греци и морава
поютъ славу Святъславлю,
кають князя Игоря,
иже погрузи жиръ во дне Каялы-рекы половецкыя, –
рускаго злата насыпаша.
Ту Игорь князь выседе изъ седла злата,
а въ седло кищиево.
Уныша бо градомъ забралы,
а веселие пониче.
А Святославь мутенъ сонъ виде
въ Киеве на горахъ.
«Си ночь съ вечера одевахуть мя, – рече, –
чръною паполомою
на кроваты тисове;
чръпахуть ми синее вино,
съ трутомъ смешено;
сыпахуть ми тъщими тулы поганыхъ тльковинъ
великый женчюгь на лоно
и негуютъ мя.
Уже дьскы безъ кнеса
въ моёмъ тереме златовръсемъ.
Всю нощь съ вечера
бусови врани възграяху у Плесеньска,
на болони беша дебрь кисяня
и несоша мя къ синему морю».
И ркша бояре князю:
«Уже, княже, туга умь полонила;
се бо два сокола слетеста
с отня стола злата
поискати града Тьмутороканя,
а любо испити шеломом Дону.
Уже соколома крильца припешали
поганыхъ саблями,
а самаю опуташа
въ путины железны».
Темно бо бе въ 3 день:
два солнца померкоста,
оба багряная стлъпа погасота,
и съ нима молодая месяца –
Олег и Святославъ –
тъмою ся поволокоста
и въ море погрузиста,
и великое буйство подаста хинови.
На реце на Каяле тьма светъ покрыла –
по Руской земли прострошася половци,
акы пардуже гнездо.
Уже снесеся хула на хвалу;
уже тресну нужда на волю;
уже връжеса дивь на землю.
Се бо готьскыя красные девы
въспеша на брезе синему морю:
звоня руськымъ златомъ,
по поютъ время Бусово,
лелеють месть Шароканю.
А мы уже, дружина, жадни веселия!
Тогда великый Святославъ
изрони злато слово
съ слезами смешено
и рече:
«О моя сыновчя, Игорю и Всеволоде!»
Рано еста начала Половецкую землю
мечи цвелити,
а себе славы искати.
Нъ нечестно одолесте,
нечестно бо кровь поганую пролиясте.
Ваю храбрая сердца
въ жестоцемъ харалузе скована,
а въ буести закалена.
Се ли створисте моей сребреней седине?
А уже не вижду власти
сильнаго,
и богатаго,
и многовоя
брата моего Ярослава,
съ черниговскими былями,
съ могуты,
и съ татраны,
и съ шельбиры,
и съ топчакы,
и съ ревугы,
и с ольберы.
Тии бо безъ щитовь, съ засапожникы
клинкомъ плъкы побеждаютъ,
звонячи въ прадеднюю славу.
Нъ рекосте: «Мужаемся сами:
преднюю славу сами похытимь,
а заднюю си сами поделим»!
А чи диво ся, братие, стару помолодити?
Коли соколъ въ мытехъ бывает,
высоко птицъ възбиваетъ;
не дастъ гнезда своего в обиду.
Нъ се зло – княже ми непособие:
наниче ся годины обратиша.
Се у Римъ кричатъ подъ саблями половецкими,
а Володимиръ подъ ранами.
Туга и тоска сыну Глебову!»
Великый княже Всеволоде!
Не мыслию ти прелетети издалеча
отня злата стола поблюсти?
Ты бо можеши Волгу вёслы раскропити,
а Донъ шеломы выльяти!
Аже бы ты былъ,
то была бы чага по наготе,
а кощей по резане.
Ты бо можеши посуху
живыми шереширы стреляти –
удалыми сыны Глебовы.
Ты, буй Рюриче, и Давыде!
Не ваю ли вои
злачёными шеломы по крови плаваша?
Не ваю ли храбрая дружина
рыкают, акы тури,
ранены саблями калёными
на поле незнаеме?
Вступита, господина, въ злата стремень
за обиду сего времени,
за землю Рускую,
за раны Игоревы
буего Святославлича!
Галичкы Осмосмысле Ярославе!
Высоко седиши
на своёмъ златокованнемъ столе,
подпёръ горы Угорскыи
своими железными плъки,
заступивъ королеви путь,
затворивъ Дунаю ворота,
меча бремены чрез облакы,
суды рядя до Дуная.
Грозы твоя по землямъ текут,
отворяеши Киеву врата,
стреляеши с отня злата стола
салотъни за землями.
Стреляй, господине, Кончака,
поганого кощея,
за землю Рускую,
за раны Игоревы,
буего Святославлича!
А ты, буй Романе, и Мстиславе!
Храбрая мысль носитъ ваш умъ на дело.
Высоко плаваеши на дело в буести,
яко соколъ на ветрехъ ширяяся,
хотя птицю въ буйстве одолети.
Суть бо у ваю железныи паворози
подъ шеломы латиньскыми.
Теми тресну земля
и многы страны –
Хинова,
Литва,
Ятвази,
Деремела,
и половци сулици свои повръгоша,
а главы своя поклониша
подъ тыи мечи харалужныи.
Нъ уже, княже Игорю,
утръпе солнцю свет,
а древо не бологомъ листвие срони:
по Ръси и по Сули гради поделища.
А Игорева храбраго плъку не кресити!
Донъ ти княже, кличетъ
и зовёть князи на победу.
Олговичи, храбрыи князи, доспели на брань…
Ингъварь и Всеволодъ,
и вси три Мстиславичи,
не худа гнезда шестокрилци!
Не победными жребии
собе власти расхытисте!
Кое ваши златыи шеломы
и сулици ляцкыи
и щиты?
Загородите полю ворота
своими острыми стрелами
за землю Рускую,
за раны Игоревы,
буего Святъславлича!
Уже бо Сула не течётъ сребреными струями
къ граду Переяславлю,
и Двина болотомъ течётъ
онымъ грознымъ полочаномъ
подъ кликомъ поганых.
Единъ же Изяславъ, сынъ Васильковъ,
позвони своими острыми мечи
о шеломы литовьскыя,
притрепа славу деду своему Всеславу,
а самъ подъ чрълёными щиты
на кроваве траве
притрёпанъ литовскыми мечи
исхоти на кровь,
а тъи рёкъ:
«Дружину твою, княже,
птиць крилы приоде,
а звери кровь полизаша».
Не бысть ту брата Брячяслава,
ни другаго – Всеволода.
Единъ же изрони жемчюжну душу
изъ храбра тела
чрезъ злато ожерелие.
Уныли голоси,
пониче веселие,
трубы трубятъ городеньскии!
Ярославли вси внуце и Всеславли!
Уже понизите стязи свои,
вонзите свои мечи вережёни.
Уже бо выскочите изъ дедней славе.
Вы бо своими крамолами
начясте наводити поганыя
на землю Руськую,
на жизнь Всеславлю.
Которою бо беше насилие
отъ земли Половецкыи!
На седьмомъ веце Трояни
връже Всеславлю жребий
о девице себе любу.
Тъй клюками подпръся о кони
и скачи къ граду Кыеву
и дотчеся стружиемъ
злата стола киевьскаго.
Скочи отъ нихъ лютымъ зверемъ
въ плъночи изъ Белаграда,
обесися сине мъгле утръже вазни,
съ три кусы отвори врата Новуграду,
разшибе славу Ярославу,
скочи влъкомъ
до Немиги съ Дудутокъ.
На Немизе снопы стелють головами,
молотятъ чепи харалужными,
на тоце животъ кладутъ,
веютъ душу отъ тела.
Немизе кровави брезе
не бологомъ бяхуть посеяни –
посеяни костьми рускихъ сынов
Всеславъ князь людемъ судяше,
княземъ грады рядяше,
а самъ въ ночь влъкомъ рыскаше:
изъ Кыева дорискаше до куръ Тмутороканя,
великому Хръсови влъкомъ путь прерыскаше.
Тому въ Полотьске позвониша заутренюю рано
у Святыя Софеи въ колоколы;
а онъ въ Кыеве звонъ слыша.
Аще и веща душа въ дръзе теле,
нъ часто беды страдаше.
Тому вещей Боянъ
и пръвое припевку, смыслёный, рече:
«Ни хытру,
ни горазду,
ни птицю горазу
суда божиа не минути».
О, стонати Руськой земли,
помянувше пръвую годину
и пръвыхъ князей!
Того старого Владимира
нельзе бе пригвоздити къ горамъ кыевьскымъ:
сего бо ныне сташа стязи Рюриковы,
а друзии – Давидовы,
нъ розно ся имъ хоботы пашутъ.
Копиа поютъ!
На Дунаи Ярославнынъ гласъ ся слышитъ,
зегзицею незнаема рано кычеть:
«Полечю, – рече, – зегзицею по Дунаеви,
омочю бебрянъ рукавъ въ Каяле реце,
утру князю кровавыя его раны
на жестоцем его теле».
Ярославна рано плачетъ
въ Путивле на забрале, аркучи:
«О ветре, ветрило!
Чему, господине, насильно вееши?
Чему мычеши хиновьскыя стрелкы
на своею нетрудною крилцю
на моея лады вои?
Мало ли ти бяшетъ горе под облакы веяти,
лелеючи корабли на сине море?
Чему , господине, моё веселие
по ковылию развея?»
Ярославна рано плачетъ
Путивлю городу на забороле, аркучи:
«О Днепре Словутицю!
Ты пробил еси каменныя горы
сквозе землю Половецкую.
Ты лелеял еси на себе Святославли носады
до плъку Кобякова.
Възлелей, господине, мою ладу къ мне,
а быхъ не слала къ нему слёзъ
на море рано».
Ярославна рано плачетъ
въ Путивле на забрале, аркучи:
«Светлое и тресветлое слънце!
Всемъ тепло и красно еси:
чему, господине, простре горячюю свою лучю
на ладе вои?
Въ поле безводие жаждею имь лучи съпряже,
тугою имъ тули зачте?»
Прысну море полунощи,
Идутъ сморци мьглами,
Игореви князю богъ путь кажет
изъ земли Половецкой
на землю Руськую,
к отню злату столу.
Погасоша вечеру зори.
Игорь спит,
Игорь бдит,
Игорь мыслию поля мерит
отъ великаго Дону до малого Донца
Комонь въ полуночи Овлуръ свисну за рекою:
велить князю разумети:
Игорю не быть!
Кликну,
стукну земля,
въшуме трава,
вежи ся половецкии подвизашася.
А Игорь князь поскочи
горностаемъ къ тростию
и белымъ гоголемъ на воду.
Въвръжеся на брезъ комонь
И скочи съ него бусымъ влъкомъ…
И потече соколомъ подъ мьглами,
избивая гуси и лебеди
завтроку,
и обеду,
и ужине.
Коли Игорь соколомъ полете,
тогда Влуръ влъкомъ потече,
труся собою студёную росу:
претръгоста бо своя бръзая комоня.
Донецъ рече:
«Княже Игорю!
Не мало ти величия,
а Руской земли веселиа».
Игорь рече:
«О Донче!
Не мало ли ти величия,
Лелеявшу на влънах,
Стлавшу ему зелёну траву
На своих сребренныхъ брезехъ,
одевавшу его тёплыми мъглами
подъ сению зелёну древу;
стрежаше его гоголем на воде,
чайцами на струяхъ
чрьнядями на ветрехъ».
Не тако ти, рече, река Стугна:
худу струю имея,
пожръши чужи ручьи и стругы,
растрёна къ устью,
оунушу князю Ростиславу затвори.
Днепр темне березе
Плачется матерь Ростиславля
по оуноши князи Ростиславе.
Уныша цветы жалобою,
И древо съ тугою къ земли преклонилось.
А не сорокы втроскоташа –
на следу Игореве ездитъ Гзакъ съ Кончакомъ.
Тогда врани не граахуть,
Галици помлъкоша,
сорокы не троскоташа,
полозни ползаша только.
Дятлове тектомъ путь къ реце кажутъ,
Соловии весёлыми песньми
светъ поведаютъ.
Млъвит Гзакъ Кончакови:
«Аже соколъ къ гнезду летитъ,
Соколича ростреляеве
Своими злачёными стрелами».
Рече Кончакъ ко Гзе:
«Аше опутаеве красною девицею,
ни нама будетъ сокольца,
ни нама красна девице,
то почнут наю птици бити
въ поле Половецкомъ».
Рёк Боянъ и Ходына,
Святъславля песнотворца
стараго времена Ярославля,
Ольгова коганя хоти:
«Тяжко ти головы кроме плечю,
зло ти телу кроме головы» –
Руской земли безъ Игоря.
Солнце светится на небесе, –
Игорь князь в руской земли;
девици поют на Дунаи, –
вьются голоси чрезъ море до Киева.
Игоь едетъ по Боричеву
ко святой Богородице Пирогощей.
Страны ради, гради весели.
Певше песнь старым княземъ,
а потомъ молодымъ пети:
«Слава Игорю Святъславличу!»
Здрави князи и дружина,
побарая за христьяны
на поганыя плъки!
Княземъ слава, дружине!
Аминь.
Примечания:
Переписано с книги: Повести Ратной Славы Древней Руси. - Воронеж: Центрально-чернозёмное книжное издательство, 1986 г.. Под редакцией Д.С. Лихачёва.
*Вечи Трояню - Вече Трояновы, то есть языческие времена, вплоть до принятия Христианства, пик развития славянской религии, а после её синтез в Православное Христианство проходило в период с седьмого по десятый век.
Троян точнее Трояны, у древних славян означал символ Троицы, но со своей интерпретацией.
ТроянЪI:
1.СварогЪ- ТворецЪ, БатЯ кузнецЪ Света, РодЪ, CЪлнце.
2.МакошЬ-МатЬ ковшЬ, чаша Рода, богиня плодородия, Фера.
3.ПерунЪI – Первые воинЪI хранители знаний владения меча. Культ воина, защитники общинЪI Рода Чёловеческого.
Покровители ареалов проживания славян Руси и Русской Речи.
1.Велесъ, покровитель в природе-медведь. Место: Залесье, Север Руси, люди бледнокожие: Владимир, Москва, Новгород, Тверь, Псков.
2.Даждьбог, Юг Руси покровитель в природе -сокол, люди загорелые: Киевские холмы, Чернигов, Ростов,
3.Стрибог, покровитель в природе - белый лебедь. Место: Азия степи, лукоморья Азовского и Чёрного морей, устье Дона, устье Волги у Каспийского моря. Сарай, Воронеж, люди смуглые.
4.Хорсъ, покровитель в природе - волк. Место: горы Кавказа, люди бледнокожие ,Аварцы, Ичкерийцы, Осетины.