Пытался я тут недавно в нескольких беглых, вполне благонамеренных заметках, вызнать некоторые необъяснимые тайны Пастернака. Одна из тайн такая — знал ли Пастернак русский язык? Я высказал некоторые осторожные сомнения. Это показалось, конечно, невыносимым некоторым его особо преданным почитателям. Они немедленно высказали всё, что обо мне думают. В выражениях, которые обнаружили всю скрытую сакральную мощь русского языка.
О том, знал ли Пастернак русский язык можно засомневаться, прочитавши вот такие его не шибко вразумительные, как и положено гениальным, строки:
Посёлок дачный, срубленный в дуброве,
Блистал слюдой, переливался льдом,
И целым бором ели, свесив брови,
Брели на полузанесённый дом.
Но ведь русское слово «дубрава», переделанное Пастернаком на пушкинский лад, означает дубовый лес, дубовую рощу. И почему из дубового леса побрели вдруг ели? «Дуброва» не может быть с еловыми бровями. А если лес еловый, то и называется он на русском языке «ельником». Ельник. Конечно, в дубовом лесу могут расти и ели, и берёзы, но такой лес уже будет называться смешанным, и лес такой никакого права не имеет называться «дубровой». И во всех словарях русского языка русские леса имеют именно такие названия. Дубовые леса — дубрава, еловый лес — ельник, леса с несколькими видами деревьев называются смешанными. Тут, может быть, и бывают дубы с еловыми бровями. Есть ещё слово «дебри», и оно точно определяет то, что делают пастернаки из русского языка. Я родился и вырос в лесных краях, там жили люди, далёкие от сочинения нобелевских опусов, но знали свой язык лучше Пастернака. И именно их язык вошёл в русские словари. И этот русский язык стоило бы знать великим русским писателям.
Да и если просто посмотреть картину Ивана Шишкина «Дубовая роща», то ясно станет, что Пастернак не в ладах не только с русским языком, но и со здравым смыслом.
Это его фирменный стиль.
Тут и пришла мне в голову мысль, опять же благонамеренная, провести нечто вроде викторины или детской развивающей игры «Угадайка». Не подумайте, что это просто очередная изощрённая попытка унизить предполагаемый гений Пастернака. Отнюдь нет. Мне это понадобилось для того, чтобы закончить всё-таки свои заметки. И если это окончание будет не в пользу моих сомнений, то я ведь только рад буду.
Итак тут я выбрал некоторые строчки из школьных сочинений, выдающихся по своей нелепости, и посыпал их кое-где нобелевскими перлами из «Доктора Живаго» — недосягаемыми по совершенству строчками. И вот интересно мне, сумеете ли вы определить, где школьные недоделки, а где те самые невыносимо гениальные пастернаковские? Обращаюсь ко всем подписчикам своего канала, а особо к тем, кому невыносима сама мысль, что кто-то, кроме них может близко подойти к Пастернаку, чтобы увидеть родинку на его блистательном челе.
Итак приступим:
«Графиня ехала в карете с приподнятым, сложеным в гармошку задом».
«После гражданской войны страна стала восстанавливать разруху».
«Никогда Павел Павлович не был самоубийцей».
«Писавший прохаживался».
«Дни летели день за днем обгоняя друг друга».
«Они прошли мимо оранжереи, квартиры садовника и каменных развалин неизвестного назначения».
«Доярка сошла с трибуны и на неё тотчас же влез председатель».
«На носу у него злобно подпрыгивало маленькое пенсне на широкой черной ленте»
«Он взял нож, и застрелился».
«В глаза сразу бросалась печать порядка, лежавшая на вещах в некоторых углах дома…».
«Тоня, этот старинный товарищ, эта понятная не требующая объяснений очевидность, оказалась самым недосягаемым и сложным из всего, что мог себе представить Юра, оказалась женщиной».
«Она читает так, точно это не высшая деятельность человека, а нечто простейшее, доступное животным».
«У нее были карие глаза с веснушками на носу».
«Перед ним стоял подросток лет восемнадцати».
«Стоял плодоносный конец Августа».
«...показалась чудовищных размеров исчерна-багровая луна. Сначала она была похожа на кирпичную паровую мельницу».
«Его главная цель в жизни — есть добро ближнего».
«Отец умер, когда ему было семь лет».
«Каждую минуту слышался чистый трехтонный высвист иволог…».
«Можно часами наблюдать за закатом».
«Он лег в постель и уснул изо всех сил».
«...выбежало несколько раздетых новобранцев, один совсем босой и голый, в едва натянутых штанах…».
«Кругом было тихо, как будто все вымерли... Какая красота!».
«Он поминутно дарил ему что-нибудь…».
«Рядом с синими глазами у него были выразительные зрачки».
«...всего в жизни им придётся добиваться своими боками».
«Над лицом у него красовался орлиный с горбинкой нос».
«Живаго описывал Гордону внешний вид местности…».
«Он увидел следы копыт и навоз. Это значит, что здесь прошли наши солдаты».
О гениальности одного из героев своего романа, а все они списаны с самого себя, обожаемого, Пастернак восторженно говорит: «(Он) умел выражать мысли в той форме, в какой они приходят в голову в первую минуту, пока они живы и не обессмыслятся». Живой, не литературный Пастернак превзошёл этот идеал мыслевыразителя, его мысли и слова, даже и не выраженные ещё, уже были мёртвыми и бессмысленными.
Попробуем вникнуть хотя бы в один из его непостижимых образов, пришедших ему в голову ещё до того, как они оформились в нечто удобоваримое, в образ, подавший свой голос ещё из пелёнок сознания: «За вороньими гнёздами графининого сада показалась чудовищных размеров исчерна-багровая луна. Сначала она была похожа на кирпичную паровую мельницу в Зыбушине, а потом пожелтела, как бирючевская железнодорожная водокачка». Напрягши воображение, можно, конечно, догадаться, что речь идёт о меняющемся цвете луны. Но ведь можно было так и написать: Луна была кирпичного цвета. Хотя уже это выдаёт в Пастернаке его рептилоидное воображение. Образ затасканный, изношенный, давно выброшенный на помойку воображения. Потому, пожалуй, и следует далее нелепейшее уточнение, что луна была цвета именно тех кирпичей, из которых сложена паровая мельница в Зыбушине. Если следовать этой неуправляемой логике пастернаковского воображения, то кирпичи этой невообразимой Зыбушинской мельницы должны быть цвета восходящей луны. Единственные кирпичи в мире, обернувшиеся лунным камнем! Неимоверно! Ах как захотелось это увидеть. Пастернак уверен, наверное, что читатель, чтобы окончательно убедиться в неотразимости привидевшейся ему, Пастернаку, картины, немедленно и ринется в Зыбушино, увидеть цвет тамошнего кирпича. Который уже медленно перетекает в цвет «бирючевской железнодорожной водокачки». Очень важным здесь, для определения нового лунного цвета является потрясающее уточнение — «железнодорожной». Опять нам надо бежать, ехать на транспорте, чтобы увидеть цвет этой водокачки уже в Бирючеве? Удивительная нелепость, непревзойдённый образец графомании.
Всё гораздо проще и короче, например в романе Ивана Бунина «Жизнь Арсеньева»: «...на станции была темнота и тишина — только успокоительно трюкают кругом сверчки и вдали, где село, багрово краснеет над чёрными садами поднимающаяся луна».
Или вот как о луне говорил Михаил Булгаков: «Придя под липы, он всегда садится на ту самую скамейку, на которой сидел в тот вечер, когда давно позабытый всеми Берлиоз в последний раз в своей жизни видел разваливающуюся на куски луну. Теперь она, цельная, в начале вечера белая, а затем золотая, с тёмным коньком-драконом, плывёт над бывшим поэтом, Иваном Николаевичем, и в то же время стоит на одном месте в своей высоте».
Ну, вот пока и всё...