Вот вы там, наверное, думаете, что литературная критика — это приятное занятие. Листаешь себе новые буквенные изделия, а в воздусях разлита благодать. Ага. Щаз! Хотите, я вам покажу, на что похожа литературная критика?
Лавкрафта все, думаю, читали (или в игры по мотивам играли). И самая жуть у Говарда Филипа наступает — когда? Не когда из глубин поднимается Ктулху. Самый ужас — это когда бесноватый, с безумными глазами, всклокоченный герой стоит у омерзительного склепа, распространяющего тьму и зловоние. А вниз, в чудовищные глубины ведёт такая лестница, о которой лучше ничего не знать. А горящеглазый исследователь «Некрономикона» решительно рвётся внутрь. А мы, простые читатели, мысленно вопим ему: «Чувак! Опомнись! Беги прочь отсюда!» Но всклокоченный герой всё равно погружается в склеп. И мур-р-р-рашки по панцирю, россыпью!
Вот на кого, кроме шуток, похож критик актуальной буквопродукции. Ведь то, что подсовывают нам под видом неких «креативных письмен» — суть затхлые склепы с весьма омерзительным содержимым. И ладно бы — просто было накакано. Нет же. Встречается в этих буквомогильниках, выражаясь языком Г. Ф. Л. неописуемая мерзость, рассказать о которой не рискнёт ни один человеческий язык.
НО МЫ РИСКНЁМ
(Евгения Некрасова. Золотинка. Рассказы и поэмы о женщинах, медведях и магических существах. М., АСТ, Редакция Елены Шубиной. 2023)
У меня давно уже нет иллюзий относительно буквоизделий премиального толка. Я в первое время какие-то ожидания в себе раздувал, искренне, кроме шуток, надеясь отыскать в премиальном болоте хотя бы гриб, хотя бы условно съедобный мухомор, но обретал лишь слизь, грязь, гадюк. В это болото канули розовые очки Льва Валерьевича. Иллюзий больше нет. Хватит ходить по зловонным местам с праздничными тортиками. Только в противогазе и болотных сапогах!
Сегодняшнее буквоумертвие (будем именовать предметы сообразно сути) чешуйчато высклизнуло из-под пера Евгении Некрасовой. Называется эта стопка испорченной бумаги «Золотинка». Пусть название вас не вводит в заблуждение. Хотя — см. выше. Присутствует подзаголовок: «Рассказы и поэмы о женщинах, медведях и магических существах». Ну, и вишенкой — картинка: блочная пятиэтажка на курьих ножках. Это как бы намёк на то, что перед нами — фэнтези по мотивам русского народного фольклора.
Собственно, приём этот Евгения Некрасова отточила, начиная с первого романа «Калечина-Малечина», где героиню «буллят» в школе, но жертве приходит на помощь некая кикимора.
Писательницу Некрасову не буллит никто. Дают премии. В активе хозяйки склепа — такие награды, как «Лицей», «Стренник/НОС», номинации на «Большую книгу», «Нацбест», АБС-премию. В общем, примерно на всё. Критика (ну, та субстанция, которая так самоназвалась) к Некрасовой ласкова, облизывает ея, как мамки телёнка. Быков (иноагент) сравнивал Некрасову с Андреем Платоновым, другие — с Павлом Пепперштейном. Майя Кучерская усмотрела в некрасовских буквах «академическое отношение к слову».
Некрасова, как тот перестроечный Иван Ильич — ещё и наставник молодых. Какое-то время (2018-2019) она читала лекции по сценарному мастерству. А что не имела ни одного реализованного кинопроекта — так кого это волнует? У нас много таких коучей.
Затем настали другие времена — Некрасова стала номинироваться на цацки и получать их, оказалась пригрета тёплым крылом Шубиной. И эволюционировала в гуру другого левела. Она стала соосновательницей «Школы литературных практик», в которой также задействованы Оксана Васякина, Евгения Вежлян, Дарья Серенко. Поэтесса Галина Рымбу, авторша нашумевшего стихотворения «Монолог вагины», учит поэтическому мастерству. И всякое такое.
Но довольно вводной информации, о храбрый осквернитель тлетворных могильников! Переступай же порог зловонного склепа! Узнай ответ на вопрос —
А ЧТО ЖЕ ТАМ ВНУТРИ?
Первое помещение буквосклепа кажется даже приличным. Это сказка «Медведица», по мотивам реальной народной, из Пермского края. Героиня — девочка, которую в тексте зовут Дочь человека — обычная городская девушка, раздаёт листовки у ТЦ. Однажды она едет с друзьями на шашлык. И происходит вот что:
«Дочь человека от скуки идёт в кусты помочиться и роняет заколку для волос на землю, из которой лезет трава, на которой спят бутылки и пакеты плотные с ручками. На Дочь человека из-за деревьев смотрит Медведь».
Короче, этот Медведь в девушку влюбляется, похищает её прямо из дома, относит её к себе в берлогу, где Дочь человека «начинает укрываться пахнущей медвежьей шкурой и есть тухлое подвяленное мясо». Животная страсть приносит плод. На свет появляется девочка-мутант. Вот как со всем лауреатским изяществом пишет о ней Некрасова:
«Дочь медведя и человека продолжает выглядеть как медведь, но выражает человеческие эмоции мордой».
Потом Дочь человека находит способ вырваться от медведя, сбегает, уезжает в другой город. А медведицу-мутанта сдают в цирк, где она (откуда-то хорошо разбирающаяся в поэзии) развлекает публику, угадывая поэтов по стихам. Однажды на представление приходит беглая мамаша с новой семьёй. Девочка-мутант узнаёт её, плюёт на поэзоугадайку и рвётся к маме, под улюлюканье публики. Всё.
Как ещё в прихожей можно понять многое о доме, куда пришёл, так и по этому рассказу угадывается стилистика и характерные буквосоставляющие ухватки Некрасовой. Это, например, короткие, не по-женски рубленые, предложения с однотипной структурой: подлежащее, сказуемое, далее — обстоятельство или там определение.
«Мать человека моет полы за деньги в учреждении. (…) Дочь человека раздаёт листовки в ТЦ…»
В общем, как писал один мой знакомый, отвергнутый толстыми журналами, поэт: «Таня идёт на работу. Мама идёт в магазин».
Подобная структура предложений говорит — о чём? Да о боязни накосячить же. Видно, в цыплячью пору кто-то старый и мудрый дал Некрасовой совет: «Пиши, мол, короткими, рублеными предложениями, в причастные-деепричастные обороты не углубляйся». Она и следует. Отсюда же и синонимобоязнь.
А то, что лауреатка Некрасова — не очень в ладах с русским языком — проскакивает уже на старте:
«Делает жест, который называют «всплёскивание руками» и плачет».
«Он обнюхивает её материнство и уверен, что ребёнка она не бросит».
Ещё одна характерная черта Некрасовой — открытые концовки, принцип, соблюдаемый, как мы выясним позже, во всех текстах обозреваемого буквоумертвия. Трюк этот — старинный. Иногда действенный. Ну, так ещё бы! Прервать повествование на самом интересном, эмоционально насыщенном месте. Авторы коммерческие на таких моментах пишут «Продолжение следует». Но премиальный писатель на этом месте текст навсегда обрывает. Сами, мол, дальше думайте.
Что из этого следует? Некрасова своих героев не любит, мучает. Хэппи-энда они недостойны. Открытая концовка — способ придать тексту псевдозначительность и лже-глубину. Раз-другой этот трюк работает. Но к концу пути — не то смешит, не то раздражает. Появляется понимание, что все тексты — набиты по шаблону: общественная проблема — сверхъестественное существо — открытая концовка.
Но двигаемся далее, о, храбрецы! Нас ждёт лабиринт тлетворного кошмара.
Минуем невнятный коридорчик под со всех сторон кривым названием «Хозяйка цеха «ЦветОк». Это стишок. Не поймёшь — в рифму или нет. Про малую (или среднюю) предпринимательницу, которая развивает бизнес и выводит швей из запоя. А потом залётные телевизионщики видят у неё в кабинете гобелен с Путиным. И их то ли корёжит, то ли нет.
Проскакиваем. И в следующем буквозагоне на нас из сумрака бросается
ПЕРВАЯ НЕЧИСТЬ
Рассказ называется «Кика». Не подумайте, к нетленке Педро Альмадовара рассказ не имеет примерно никакого отношения. Кика — это такой мордовский свадебный головной убор с рогами. Рассказ — о свадьбе.
Герои — Ольга и Максим — креативные, современные молодые люди. Она — что-то вроде «дизайнерки». Он — тоже. Но вот, под давлением родни, решили узаконить отношения:
«Она не хотела прежде эту дурацкую свадьбу — ну живут и живут вместе, проработали давно все взаимные претензии, научились уважать личное пространство друг друга, а тут только отвлечение, пусть даже для убаюкивания родственников».
В отношениях пары — не всё гладко:
«Ольга подумала горько, что в креативных парах по-прежнему основную обслуживающую работу выполняют женщины».
Они бы и не женились, ни за что и никогда. Но перед родственниками решили прогнуться. И эта слабохарактерность, как и заведено в назидательных новеллах, приведёт молодых в пучину бедствий.
Впрочем, молодые, понимая, что их прогнули, решили отыграться. Например, сшить себе мордовские народные свадебные наряды. Как они у этнографов изображены. Очень ладный костюмчик выходит у жениха, а у невесты…
«Невеста вышла в подъезд, и ожидающие ва́унули».
Этот неологизм — к подмеченному Кучерской «академическому отношению к слову». Слов Некрасова не чувствует вообще. Породить неологизм-уродец — со всяким случается. Но сделать его совершенно непроизносимым — это признак абсолютной авторской дубовости.
Дубовое отношение к языку видно и в принципиальном злоупотреблении феминитивными суффиксами. Так, на свадьбе гуляет «фотографка Нина», а «Тётя Ольги — бизнесменка — сказала ей, что она во всём молодец». Возникает вопрос: а почему не «молодецка-то», не «молодциня»?
Кстати, в опубликованном недавно тексте решения Верховного Суда РФ от 30 ноября 2023 года по иску Минюста о признании экстремистским «международного общественного движения ЛГБТ говорится как раз про этот вот некрасовский феминитивный воляпюк:
«Участников движения объединяет (…) специфический язык (использование потенциальных слов-феминитивов, таких как руководительница, директорка, авторка, психологиня)».
Но у нас тут «академическое отношение к слову». Это другое, и надо понимать.
Но вернёмся к нашим молодожёнам. Ещё одно проявление их бунта против устоев — приглашение в качестве тамады трансвестита:
«…Ромка, прежде смешавшийся обычным своим видом с остальными друзьями, был теперь в платье из фартуков, надел кокошник из обклеенных стразами бумажных тарелок и вырезанных из полотенец цветов, влез на серебристые туфли на высоком каблуке, нанёс себе макияж а-ля рюс с красными кругляшками на щеках».
Начинается что-то вроде конфликта поколений:
«И друзья снова были в восторге, молодые тоже, только Максим переживал, что родственникам Ольги не комфортно от такого дрэгства».
Однако ни к какой кульминации дискомфорт не приводит. Уже три страницы спустя мы видим следующее:
«Рома речитативил обрядовую про летающую пизду».
Беда приходит, откуда не ждали. Невеста-дизайнерка переписывается под столом с нанимателями:
«Ольга хотела было написать, что у неё свадьба, но побоялась, что нанимающие её подумают, что она традиционная жена-клуша».
Но тут происходит вот что:
«- Ты телефон-то выключи! Обалдела, что ли?
Ольга оторвалась от экрана и огляделась, не понимая. Это с ней так разговаривал её муж».
Бедная невеста оглядывается, и видит, что свадебное помрачение овладело всеми. Даже тамадой-трансвеститом:
«- Да убоится жена мужа своего!!! — завизжал вдруг Рома в платье из фартуков и серебристых туфлях на каблуках.
- Да убоится, убоится, убоится-а-а-а-а-а-а! — раскатилось по залу».
А всё почему? Наверное, потому, что свадьба — мероприятие тлетворное, а семейные ценности — мегазло, которое порабощает даже самых «продвинутых». И как результат, рога прорастают невесте в голову (не спрашивайте). И из последних сил она (невеста, хотя и голова тоже) всаживает «рога в грудь своего мужа по самый кикин корешок».
Так-то, малята.
Но главные монстры ждут нас впереди. А пока мы крадёмся по смрадному буквосклепу. Практически не останавливаясь, минуем рассказ «Мордовский крест». Там у нас — страшилка про то, как молодая мама с детьми пошла в цирк, а паспорт забыла. А к ней привязались менты:
«Чёрная, блядь, в каком районе детей украла? Здесь, на вокзале?»
Потом, в открытой концовке ментов не то пожирает, не то пытается пожрать мордовская вышивка. Не спрашивайте, не знаю.
Этот проходной малобуквенный хоррор примечателен, наверное, тоже феминитивами. Но уже другими.
«Катя удивилась, что дрессировщица была в купальнике, высоких сапогах и фраке, как танцовщица кабаре. Подол фрака, вышитого золотистыми розами, колыхался, как слоновьи уши, и, взлетая, показывал ягодицы. Низ купальника плотно облегал вульву. Перед каждым трюком слоних дрессировщица расставляла ноги. Катя огляделась на детей и взрослых, им было ок».
Обратите внимание на суффикс «-иц». Не очень сложно догадаться, что его Некрасова использует по отношению к людям, ей неприятной. Например, к дрессировщице, которая могла бы быть «дрессировиней», но она показывает вульву через купальник. Мужичью́. В цирке. Также позже менты ждут «ювенальщицу». Но не «ювеналиню», поскольку занятие — нехорошее. Всё равно, что гениталии в цирке показывать.
Минуем этот рассказик и выходим к самому большому и значимому буквонабору этих трёхсот страниц испорченной бумаги. Текст в книге – самый большой, 55 страниц. Называется он «Мелузина и её друзья». И вот собственно здесь нас и встречает
ВЕЛИКИЙ КТУЛХУ
Рассказ этот о подростках, мальчиках, девочках, из трудных и образцовых семей. Подростков всё достало — каждого своё. Им хочется денег. И они решают заработать их на вебкаме, показывая себя онлайн всяким извращенцам за донаты.
Одна из героинь — Соня — живёт в многодетной семье:
«Родители Сони вели себя чрезвычайно жестоко со всеми своими тремя детьми, которых нарожали через запятую примерно в два года. (…) В этой семье наказывали за любое действие, взгляд, движение, слово. Не обязательно было делать что-то плохое, получать двойки, курить, не мыть посуду. Дети были всегда виноваты в том, что живут в одной квартире с этими взрослыми людьми, вынужденными этих детей кормить, одевать, обслуживать. Любое желание, мечта, интерес, стремление унижались, высмеивались, наказывались».
Ад, согласитесь? А вот мальчик Рома — из семьи военных, где служили все:
«Отдавание своего мужского тела за деньги государству было естественным и родным в Роминой семье».
Я молчу про «отдавание тела», как лингвистическую нелепость. Но обратите внимание — по Некрасовой, служба в армии сродни проституции. На следующей странице — уточнение: «продажу своего тела и воли государству». Косноязычное «отдавание» заменено более откровенной «продажей». Не только тела, но и воли. Хуже, чем проституция? Женщина с низкой социальной ответственностью хотя бы душу не продаёт. Вот в чём (по Некрасовой) трагедия-то.
Дальше у нас разворачивается синопсис достаточно унылого сериала про вебкамщиков. Знакомый всем нам Упырь Лихой в своё время в «Славянских отаку» закручивал(а) истории гораздо занятней. Я эти истории не одобряю, но русским языком Упырь владеет не в пример лучше. А вот Некрасову в этом владении даже заподозрить нелегко.
«Саша считал себя арт-хаусом вебкама, но на самом деле Света знала, что арт-хаус вебкама — это Соня».
Да, важная деталь. Среди вебкамщиков есть одна взрослая. Её зовут Мелузина. Это такое существо со змеями вместо рук и ног. И хвоста. Таких, как она, в фэнтези-мире Некрасовой называют «магическими».
«Магические не считались гражданами, жили, поражённые в правах, не могли покупать недвижимость, землю, передвигаться на транспорте дальнего следования, но они умели обманывать систему».
Чувствуете, как походя расширяется окошко Овертона? Как бы между прочим утверждается, что в России кто-то поражён в правах. Не где-нибудь в Прибалтике. У нас. Неужели такое есть? Кто бы мог соответствовать? Наверное, только трудовые мигранты из Центральной Азии.
Один из ласковых критиков называл прозу Некрасовой «магическим реализмом». Если выйти из плоскости магии, то ситуация выглядит уже не так выигрышно. Детская онлайн-порнография под руководством мигрантки. Но, по Некрасовой, дети счастливы. Сбываются их мечты. Но однажды в их гнёздышко приходят менты…
Государство вообще, по Некрасовой —
ГЛОБАЛЬНОЕ ЗЛО
В остальных рассказах сборника от этого государства спасаются кто как может. Возьмём, например, титульный (и самый подлый) рассказ сборника — «Золотинка». Так зовут «солдатку», которая якобы погибла на войне. На похороны собирается весь город. Семья получает матпомощь, скидываются, чем могут, люди. А тут Золотинка — возьми да и вернись. И никто ей не рад. Семья не пускает на порог, потому что тогда придётся возвращать деньги. И девушка оказывается вне закона.
Два рассказа — «92 кг» и «Складки» — про женщин с лишним весом. Во втором из них героиня прячет в складках своего тела несчастного уклониста от мобилизации.
А вот героиня рассказа «Ноги» сама уже бежит от мобилизации, потому что «ей не хочется помогать войне. Даже таким, как она, привлечённым туда насильно». До поры девушка, по авторскому недомыслию, наверное, так и не названная «дезертириней», шляется по лесу, а потом вокруг неё падают деревья, образуя сами собой брёвна, из которых героиня ловко строит избушку. Из которой, в свою очередь, прорастают куриные ноги.
Конечно, никакой это не «магический реализм», друзья мои. Это магический пропагандизм — лживый, зловонный, гнойный.
В своё время Некрасовой, Букше и несть им числа надавали премий, обласкали. Знали, кого чествуют? О да. А ещё доверили таким вот воспитание молодых писателей. А уж Некрасова-то их научит. Это ничего, что русским языком она едва владеет. Это не главное.
Давно пора понять, что власть на литературном Олимпе захватили самозванцы, маргинальная секта, не умеющая и не любящая писать, но освоившая денежные потоки.
Что с ними делать? Поленом в шею. Давно уже пора. Кончилось их время.
Лев Рыжков для портала Альтерлит