Мальчишкам нравилось нас пугать. Как только солнышко становилось нежно-тёплым, в нашей девчоночьей жизни наступала чёрная полоса. Мальчишкам нравилось нас пугать, и они по весне приносили в класс ужей и змей-медянок.
Идейным вдохновителем этой негуманной кампании был Юрка — долговязый скелет с неизменной озорной улыбкой на круглом, словно у другого человека позаимствованном лице. Однако о том, что зовут его Юркой, а фамилия у него Новиков, кажется, не помнил никто, в том числе и он сам. Во всяком случае, на кличку «Вьетнамец», которую он приобрёл в начале пятого класса, он откликался быстрее и охотнее, чем на собственное имя.
А произошло это так. Евгения Семёновна, наша классная руководительница, заполняла журнал, и мы сообщали ей свои анкетные данные. И вот Юрка на вопрос «национальность» выпалил: «Вьетнамец». Ничего вьетнамского в Юрке не было, даже наоборот, и мы все, включая Евгению Семёновну, опешили, как в «немой сцене» из «Ревизора». Не смеялись даже дежурные остряки — так мы удивились. Наконец Евгения Семёновна обрела дар речи. На её резонный вопрос, интересовавший всех до единого: «Почему вьетнамец?» — последовал простой, как всё гениальное, ответ: «Потому что я во Вьетнаме родился».
Некоторые насчёт Вьетнама сомневались: порой казалось, что Юрку забросили к нам в класс прямёхонько из ЦРУ. С его, Юркиной, лёгкой руки в классе распространялись подначки — крупные и мелкие, безобидные и не очень.
Первым, кто подхватывал и внедрял их, был Женька Рыбаков — Юркин Санчо Панса. К счастью, Женька был предсказуем: появилось на его лице невинное выражение — ожидай подвоха. Но однажды я «купилась»: Женька, деланно изображая из себя воплощённое прилежание и стопроцентную добродетель, подошёл ко мне перед географией и попросил показать на карте Кубу — страну, не сходившую в начале 1960-х с передовиц газет. Польщённая вниманием, я, ничего не подозревая, подошла к доске и, протянув руку, получила по ней ощутимый удар. «Руки прочь от Кубы!» — голосом диктора произнёс Женька и довольно засмеялся. И всё-таки, несмотря на свою неистощимую изобретательность, Рыбаков ходил у Новикова в «подмастерьях».
Не знаю, может, привычку пугать девчонок змеями Юрка привёз из Вьетнама, только началось всё с него. Он первый притащил ужа в класс и, торжественно вынув его из портфеля, с невинным видом повесил на руку дежурной по классу Вальки Шкоды. Фамилия была словно нарочно придумана для неё: гроза всех дворовых и школьных мальчишек, она всегда ходила в брюках и кепке, что по тем временам выглядело довольно нелепо. Она отлично лазила по деревьям, лихо свистела в два пальца, гоняла с пацанами в футбол, носилась по городу на мопеде — словом, была настоящей предводительницей краснокожих. А уж на язычок и кулачок Вальки напрашиваться не осмеливались даже общепризнанные хулиганы.
В сочинении «Кем я хочу быть?» Шкода не задумываясь написала: «Футболисткой или шпионкой». Учительница по литературе пыталась объяснить Вальке, что шпионы бывают только в плохих, капиталистических странах и ведут они себя подло и неблагородно; что в нашем социалистическом государстве существует мужественная и славная профессия «разведчик» и Шкоде, если уж ей так заблагорассудится, следует выбрать именно это почётное призвание… Валька была непреклонна: нет, она будет шпионкой, и только шпионкой!
И вот именно ей, Вальке Шкоде, повесил Юрка на руку ужа. Мы, девчонки, стояли словно загипнотизированные, не смея и пальцем шевельнуть, во-первых, от ужаса; во-вторых, оттого, что «Вьетнамец» дерзнул подшутить над Шкодой — самой отчаянной из всех пацанов.
И Валька повела себя так, как мы и ожидали: «Что это ты мне дал?» — брезгливо спросила она, взяв ужа за хвост и вращая им, словно пращой. В этот момент мы гордились Валькой. Шикарным аристократическим жестом она небрежно, словно ластик какой-нибудь, отбросила ужа Юрке и вдруг, расширив глаза, пронзительно завизжала. Оказывается, всё это время она нисколько не сомневалась, что вертит в руках тряпку, которой вытирали классную доску. Только вернув ужа, Валька поняла, кого она держала, и повела себя как обычная девчонка. Это было для нас вторым шоком подряд
в течение одной короткой перемены. Напрасно, ох как напрасно завизжала Валька! Отныне она лишилась своей VIP-неприкосновенности, и каждая вылазка земноводных начиналась теперь с неё.
Змеиный терроризм креп и ширился. Каждую перемену кто-нибудь из девчонок подвергался проверке на прочность. Всё более и более наш класс напоминал не то арену цирка, не то беговую дорожку стадиона, не то детектив без перестрелки, но зато с погонями и элементами из фильмов ужасов.
Наконец очередь дошла до меня. Когда, держа руки за спиной, чересчур независимой походкой ко мне стал приближаться Женька, я поняла: началось. Секунды, пока Женька подносил к моему лицу ужа, показались мне годами вечности. Было очень страшно, но я запретила себе кричать, понимая последствия такого малодушия. «Только бы не выдать своего страха!» — заклинала я себя, цепенея от ужаса. Когда уж оказался возле моего лица, я поняла: «Всё! Больше не выдержу!».
— Фи-и-и, она не боится! С ней не интересно, — разочарованно протянул Женька, и этот спасительный миг определил мою дальнейшую участь: мальчишки решили не тратить на меня времени, и жалкая, незавидная участь меня благополучно миновала.