Вместо предисловия.
Я давно хотел написать книгу о взрослении: переходный возраст, первая влюблённость, первые предательства - всё первое, острое и даже местами колючее. А так как у меня и моих друзей большинство из этого "первого" выпало на летние смены в бывших пионерлагерях, то и местом действия стал вполне конкретный лагерь "Прометей". Решил сюда выложить первые главы в надежде на то, что кто-то рискнёт и решит поделиться и своей личной историей.
Итак, "Последняя смена детства" (имена и события местами вымышленные).
Мы едем, едем, едем…
– Карты взял?
– Взял.
– А сигареты?
– Дебил? Меня ж мать провожала.
Вокруг неработающего уже лет шесть фонтана выстроились с десяток красных «Икарусов» с закрытыми дверями и табличками «Дети» в окнах. Штукатурка на лепной чаше и стенках фонтанного бассейна потрескалась и даже местами отвалилась, как и на громадных колоннах ДК, на ступеньках которого вокруг рюкзаков, пакетов и чемоданов небольшими группками кучковались подростки. Пионерской организации не существовало уже почти три года, но мероприятие по старой привычке и участники, и организаторы именовали отправкой в пионерлагерь с громким и непонятно что обещающим отдыхающим именем «Прометей».
– Как же мы будем без сигарет? Три недели, блин.
Сашка за свои пятнадцать лет курил всего три раза, и до своего последнего дня рождения прекрасно знал, как можно быть без сигарет. Но сейчас перспектива почему-то выглядела пугающей.
– Не ссы компотом, Сань, придумаем что-нибудь. У вожатых стрельнём. Или в «Сове» купим.
Макс был гораздо более опытным «прометеевцем», знал всех вожатых и дорогу через лес к соседней базе отдыха с тем самым «комком» «Сова» – коммерческим магазином, где можно было купить почти всё, на что хватало фантазии у отдыхающих. Поэтому он, не вынимая рук из карманов «слаксов», уверенно цыкнул сквозь зубы на пыльный асфальт. За что тут же схватил обжигающий взгляд матери, о чём-то оживленно разговаривающей с неизвестной тёткой, определённо относящейся к администрации лагеря, и торопливо растёр плевок кроссовкой с гордой надписью «Roobin’s». Во всём, кроме надписи, кроссовки были «рибоками», и Макс всем, даже тем, кто не интересовался, говорил, что это британский вариант знаменитого бренда. Не известно, верил ли кто-то этому. Сашка не верил, но он сам был в джинсовке «Live’s», и в свою очередь утверждал, что она просто родом из Франции.
– Мужики, хай! – Вадик плюхнул дерматиновую сумку с надписью «Sport» прямо под ноги Макса и Сани. Спорт Вадик презирал, предпочитая брейк, хип-хоп и лунную походку Майкла Джексона.
Одноклассники пожали друг другу руки. Вадик не курил, вопрос про карты уже выяснили, разговаривать больше было не о чем. Сашка оглянулся на остановку, прищурился – «двадцать второй» с лязгом сложил двери и выдавил из себя людей. Но того, кого он искал глазами, среди них не было.
– Мне позвонить надо.
– Да куда ты? – Макс схватил Сашку за рукав. – Из лагеря позвонишь. Сейчас уже посадка начнётся.
– По автобусам! – Зычно гаркнула алыми губами в подтверждение его слов та самая неизвестная тётка. – Первый отряд, за мной!
– Занимаем последний ряд, – шикнул Мишка из-под козырька бейсболки, юркнул между вяло двигающихся «пионеров» и оказался у пока ещё закрытой двери нужного «Икаруса» первым. Красногубая начальница нахмурилась, но промолчала. Мишка не учился с Максом, Вадимом и Сашкой, но был двоюродным братом Макса и постоянным героем его рассказов. В основном, истории были про весёлые гулянки с алкоголем, но без родителей. Кроме Макса и Мишки в этих тусах никто из знакомых не участвовал, поэтому слушатели верили в них примерно так же, как в благородное происхождение шмоток несуществующих брендов.
Сашка накинул на плечо лямку от своей сумки, ещё раз посмотрел в сторону остановки, не увидел ничего нового и поплёлся за одноклассниками. Они втроём остановились у двери, пропуская девчонок. Правила этикета, которые им пыталась прививать их «классуха», наконец-то оказались полезными – пацаны получили возможность всесторонне оценить весь девичий контингент, карабкающийся мимо них по крутым ступенькам автобуса. Из салона доносились Мишкины возгласы:
– Куда? Не видишь, занято! Щас мужики подойдут.
«Мужики» вошли последними, протиснулись между рядов под заинтересованные взгляды пока ещё незнакомых сверстников и поплюхались на широкий задний ряд. Два места остались свободными. Сидящая у прохода девчонка в зеркальных очках и с высокой блондинистой чёлкой демонстративно выдула из жвачки розовый шар в их сторону. Вадик в ответ на это ей подмигнул, но блондинка отвернулась и что-то прошептала соседке, похожей на неё словно родная сестра – та же чёлка, та же светлая джинсовка, только очки не зеркальные, а просто тёмные.
– В «козла» рубанёмся, пока ехать будем! – Довольно похлопал по пустым креслам добытчик Мишка, не обращая внимания на бубльгумный выпад. – Вы ж карты взяли?
***
Сосны скрипели, стонали, что-то нашёптывали своими длиннющими, будто девчачьи ресницы, иголками, кололи пушистые подбрюшья редких облаков, выдёргивая из них нитки серебристой паутины и натягивая их между мачтовых стволов, будто снасти призрачных фрегатов. К шуму могучих деревьев примешивался низкий басовитый гул шмелей и оводов и хруст опавшей хвои под подошвами кед, кроссовок, сандалий. Оглушённые этими звуками, из которых сплетается не городская, дикая тишина, новые и бывалые «прометеевцы» шагали через лес молча, каждый за своим вожатым – те встретили автобусы у свежевыкрашенных ворот лагеря. Вслед им с громадного пьедестала, высоко подняв над головой чугунный факел, смотрел тот самый Прометей. Печень его пока была на месте, а орла замещала усевшаяся прямо на голове бунтаря-титана носатая чайка.
– Не переживайте, оводы только в лесу – в самом лагере даже комаров нет. Всё ещё весной обработано. – Бросил через плечо Эдик, вожатый первого отряда. Макс кивнул, на правах старожила подтверждая сказанное.
– Я когда здесь после третьего класса был, в лесу тоже оводов до фига было. Мы их ловили, на нитку привязывали и девок пугали, – тихо сказал Сашка.
– Согласен – что ещё после третьего класса с ними делать? – хмыкнул Вадик.
– С оводами? Или с девками? – Вытянул шею Мишка.
– Со всеми! – Отрезал Вадик.
Мишка согласно хрюкнул, заржал, споткнулся о пенёк и, картинно взмахнув рукой с сумкой, завалился в траву. Трава оказалась крапивным кустом, из-за чего Мишка громко матюгнулся, словил грозное протяжное «Михаааиил!» от той самой краснопомадной тётки (в автобусе выяснилось, что она – их воспитатель Татьяна Леонидовна), и уже под общий хохот вернулся, почесывая обожжённые места, на тропинку.
– Эдик, – Макс догнал вожатого, – Подъём во сколько?
– Всё как всегда – в семь.
– Ну Эдик… Что мы, лохи санаторные?
– Да я тут причём? Так положено. Радио заорёт – сам проснёшься.
– А отбой?
– В десять.
– Ну Эдик…
– Ты как в первый раз. Про отбой договоримся.
Издалека, отражаясь множественным эхом, послышалась пока ещё неразличимая музыка. Макс снова отстал, поравнялся с пацанами.
– Подъём в семь, как у санаторных. Зато про отбой вроде перетёр, щемить не будет.
– А я тогда в санаторной дружине был. После третьего. Коктейль кислородный у них улётный, конечно. – Мечтательно закатил глаза Сашка.
– Может, ты ещё и ванны грязевые принимал? – Язвительно протянул Макс. Но Сашка не ответил, сделав вид, что его очень заинтересовала ползущая по рукаву божья коровка. Та добралась до манжета джинсовки, разломила надвое пятнистую спинку, высвобождая прозрачные лепестки крыльев, и, не дожидаясь считалочки про деток и котлетки, снялась, запетляла между бугристых стволов туда, где проступал серый корпус санаторной лечебницы. Метров через пятьдесят лес расступился, резко оборвавшись, и из динамиков скрипучей песней про то, что вместе весело шагать по просторам, на своих новых жителей радостно обрушился лагерь.
– Огонь фонотека, – скривился Вадик.
– Прямо до серого здания, потом направо! – Гаркнул Эдик. – Нам в четвёртый корпус.
– Там футбольное поле, а это – первая столовка. Там дискачи общелагерные проводят, – начал экскурсию Макс.
– О, вон там автодром вроде! – Перебил Сашка.
– Не работает, – не оборачиваясь, прокомментировал Эдик. – После зимы коротнуло, а электрика в этом году не нашли.
– Там ща за поворотом взлётка и фонтан будет. Работает?
Эдик угукнул.
– Эстрада. Тут все мероприятия проходят, если погода хорошая. А вон и фонтан.
Фонтан действительно работал. Скульптурная группка пионеров с горнами стояла по центру композиции и выдувала стальными лёгкими тонкие водяные струи. Они взмывали прозрачными кострами в небо и рассыпались миллионами бриллиантовых капель. По странной фантазии автора, часть пионеров мужского пола почему-то была изваяна без трусов, что привело к очередному преувеличенно басовитому хохоту мужской части новосёлов и смущённому девчачьему хихиканью.
– Вон наша столовка, вторая. Там, за Ильичом, бассейн. А нам вот сюда. Третий этаж, мальчики направо, девочки налево. Расселяемся, через полчаса сбор в холе и шагом марш на обед.
На крыльце с криком: «Занимаем последнюю палату!» первым оказался, естественно, Мишка. Когда отставшая часть квартета, толкая друг друга плечами, вломилась в дальнюю комнату, Мишка уже болтал ногами на верхнем ярусе ближней к окну койки.
– Я слева у окна!
– Я справа!
– Я наверху!
Вслед за криками на озвученные места прицельно полетели сумки, а затем попадали под жалобные всхлипы матрасов и сами пацаны.
– Жить можно. Но кровати в прошлом году были побольше. – Протянул Макс, устраивая длинные ноги в кроссах на тумбочке. В нём было почти два метра роста, что помимо неоспоримых плюсов доставляло временами и некоторые неудобства.
– Это ты в прошлом году был поменьше. Таких кроватей не делают. Это ж была б двуспалка, но в длину.
Мишка снова заржал наверху. Сашка потянулся, зевнул, повернулся на бок и, подперев вихрастую голову рукой, спросил Макса:
– Ну и что мы тут три недели делать будем?
– Не ссы компотом, Сань, придумаем что-нибудь. Скучно не будет.
Разговоры еле слышны…
– Ну что? Выходим.
Эдик уже второй раз прокричал из холла, что первому отряду пора выдвигаться на обед, но пацаны медлили. Сидели на своих кроватях, переглядывались, но встать первым никто не решался.
– Ну вы где? Жрать охо… – В палату влетел Мишка и замер на пороге, подавившись репликой, а после тряхнул своим казачьим чубом и с восхищённым придыханием выдавил: – Ну вы, конечно, лютые!
– Пошли. – Сашка поднялся, кивнул своему отражению в окне и шагнул к двери. Остальные двинулись следом.
– Фигасе! – Удивлённо протянул Эдик. – Это у вас что, пубертат так проявляется?
– Чего? – Слова «пубертат» Сашка ещё не знал.
– Ладно, пошли – народ уже требует хлеба, а тут и зрелища подвезли.
На улице перед корпусом толпился не только первый отряд, но и соседи с остальных двух этажей. Кто-то, кто был знаком друг с другом до лагеря, тихо переговаривался, коротая ожидание. Новички либо молча стояли по одному в стороне, присматриваясь и выбирая, к кому примкнуть, а наиболее активные вклинивались в чужие разговоры или просто смеялись вместе со всеми чьим-то шуткам. На хлопнувшую дверь почти синхронно повернулось несколько голов, по инерции продолжая начатые беседы, но тут же и умолкли. Их молчание сперва недоуменно, а после, увидев причину, удивлённо поддержали остальные.
– Первый отряд, строимся в колонну по двое. Макс, ты с пионерами в голове колонны.
– Песню запевать? – Натянуто улыбнувшись, выдавил из себя Макс.
– И без песни главной темой дня станем. Огонь! – Хохотнул Эдик.
Шагая в ногу, первый отряд затопал в сторону столовой. Во главе отряда в красных пионерских галстуках, временами краснея им в тон от встречных взглядов, шагали Максим, Сашка и Вадим. Мишка, сбиваясь с шага, бубнил себе под нос:
– Тоже мне брат – не мог предупредить. Где я теперь галстук найду?
Когда отряд появился в столовой, гудящий зал замолчал так резко, будто кто-то просто выкрутил на минимум ручку громкости, а высокая коротко стриженная женщина, сидевшая во главе стола воспитателей, не донесла до рта ложку.
– На планёрке сегодня будет весело, – прошептал Эдик – Директор лагеря оценила.
После обеда объявили общий сбор в холле третьего этажа. Татьяна Леонидовна укоризненно поджала губы, бросив взгляд на красногалстучную троицу, а Эдик из-за спины воспитательницы ободряюще подмигнул.
– Я надеюсь, это ваша гражданская позиция, а не просто попытка прилечь к себе внимание.
– Одно не исключает другого, – дерзко выпалил Сашка и тут же в которых раз за день густо залился румянцем. Эту свою особенность он дико в себе не любил, но и контролировать приток крови к щекам и ушам в такие моменты тоже не получалось. Хотя в этот раз, возможно, именно это и спасло пацанов от нотаций – Татьяна Леонидовна открыла было рот, но вместо грозных нравоучений улыбнулась и повернулась к вожатому:
– Эдуард Сергеевич, ваш выход.
Эдик и правда вышел в центр комнаты, покачался на носках и начал речь:
– Коротко о правилах: подъём в семь, отбой в десять. Завтрак в девять, обед в два, полдник в четыре, ужин в семь.
– А зачем в семь вставать, если хавчик только в девять? – Лениво растягивая слова, спросил паренёк с модной в панельных районах города причёской «спортивная канадка». – Так же схуднуть можно.
– Не схуднёшь, Дима, – отозвалась Татьяна Леонидовна. – Перед ужином все идём в медкабинет, на взвешивание. С минусом от меня ещё никто не уезжал.
Девочки недовольно вздохнули.
– Я точно уеду не с плюсом, – шепнул Сашка. При росте в метр восемьдесят он весил всего шестьдесят пять килограмм и с удовольствием бы добавил, но не помогал никакой профицит калорий, даже макароны с майонезом.
– Я продолжу? Сегодня после ужина – открытие смены. От нас ждут название отряда и девиз. Выйдем последними, я скажу: «Наш отряд», вы хором ответите. Потом то же самое проделаем с девизом. Вот и всё наше выступление на сегодня.
– О, давайте назовёмся «Внуки Павлика Морозова» – вон же они сидят! – Снова выступил Дима, ткнув пальцем в троицу в галстуках.
Все, включая «пионеров», заржали. Даже Татьяна Леонидовна снова улыбнулась.
– Отличное название, – кивнул Эдик. – Но тема смены – морская. Корабли, путешествия, великие открытия.
– Тогда «Пираты»! – Не унимался Димка.
– Эк тебя швыряет – от пионеров-героев до морских бандитов.
– Зато не скучно. А то знаю я вас – сейчас начнётся: «Друзья капитана Грея», «Подруги Ассоль» и прочие сопли.
– Дмитрий! – Гаркнула Татьяна Леонидовна. Было похоже на то, что воспитательную работу для себя она определила исключительно в пресечении потенциальных беспорядков, сквернословия и попыток кого-либо похудеть к концу смены.
– Тогда «Муму»! А что, про морские путешествия.
Очередной «Дмитрий!» потонул в хохоте.
– Давайте «Корсарами» назовёмся. Вроде и пираты, но вполне себе приличные, грабят только врагов. – Поднял руку Сашка.
– «Корсары» годится! – Кивнул редкой чёлкой Димка. – Я «за»!
– Голосуем! – скомандовал Эдик и проголосовал первым.
Судя по единодушию и скорости, с которой взлетели остальные руки, выбор названия волновал только Димку и Сашку.
– Теперь девиз.
– Ну если речь про открытия и путешествия, то давайте из «Двух капитанов» возьмём, – снова вытянул руку Сашка.
– Хорошие у нас пионеры, – подвела итог собранию Татьяна Леонидовна.
Вечером, выйдя последними на бетонную сцену перед большим открытым амфитеатром, первый отряд сперва дружно гаркнул: «Корсары», потом чуть менее стройно: «Бороться и искать, найти и не сдаваться» – какофонии добавили несколько голосов из заднего ряда, которые вместо «не сдаваться» негромко посоветовали «перепрятать» найденное. После чего заняли отведённое им место на скамейках, прослушали протокольную речь директрисы лагеря, пообещавшей всем весёлой, насыщенной мероприятиями смены. Так же протокольно, но гораздо тише, высказали друг другу сомнения в том, что жизнь, насыщаясь мероприятиями, делается веселее. И долго потом смотрели на оранжевые языки пламени, медленно поедающие огромные смоляные сосновые брёвна, из которых был сложен костёр, на летящие с треском к перемигивающимся звёздам искры, на заворожённые лица друг друга, которым пляшущие тени придавали какой-то загадочности, тайного знания, и прислушиваясь к чему-то внутри, к какому-то тянущему, но приятному чувству, зарождающемуся где-то чуть ниже солнечного сплетения, ощущению, которое всегда возникает в такие моменты необъяснимого единения и смутной надежды не понятно на что.
После, будто придавленные только что свершившимся таинством первобытного огнепоклонства, молча шли через ночной лагерь к корпусу, продолжая прислушиваться к себе и ночному разговору сосен.
На этаже Эдик снова стал в центр холла, поднял руку:
– Ребята. У нашего отряда есть традиция. Я думаю, вашей смене она тоже понравится. Макс, Дим, поможете? Слова помните?
Кивнуло человек пять старожилов.
– Встаём в круг. Лучше, конечно, чередоваться по половому признаку, – улыбнулся вожатый. – Вот так, руки на плечи. Начинайте.
Несколько голосов тихо запели:
Разговоры еле слышны,
И над нами ночная тень.
В круговерти забот не заметили мы,
Как был прожит еще один день.
Только правду скажем в глаза,
Не тая на душе обид.
Промелькнет и утихнет в сердцах гроза,
Затвердеет дружбы гранит.
Согревая единство теплом,
Все теснее наш дружный круг.
Если надо помочь, если вдруг тяжело,
Помни, каждый – твой верный друг!
Над комнатой на несколько мгновений повисла тишина. Где-то билась о стекло муха. Первый отряд стоял, обнявшись за плечи. Эдик продолжил:
– День отшумел, и ночью объятый, лагерь зовет ко сну.
– Спокойной вам ночи, наши девчата. – Подхватили Макс с Димкой.
– Спокойной вам ночи, наши ребята. – Пока ещё нестройно отозвались несколько девчачьих голосов.
– Завтра нам снова в путь! – Зафиналил Эдик. – А теперь ритуал на удачу. Все берёмся правой рукой за мочку левого уха, прыгаем на одной ноге и три раза повторяем: чтоб нам завтра повезло.
Три десятка человек, уже привыкшие считать себя взрослыми, с удовольствием заскакали на одной ноге, как дошколята, и запричитали в разнобой мантру про завтрашнее везение.
– Ну всё, отбой! – Скомандовал Эдик, дождавшись окончания скачек. – Чур уговор – сегодня пастой никого не мазать. А то на завтра дел не останется. Спокойной ночи.
***
– И эту девчонку тоже потом нашли в своей постели задушенной. В запертой на замок комнате. А на стене – красное пятно!
– Миха, спи уже. – Снизу вверх просвистела подушка. – Если ночью обоссышься из-за своих страшилок – выгоним к ботаникам в палату. Блин, точно теперь какая-нибудь хрень приснится.
Макс вылез из-под простыни, забрал у Мишки свою подушку, предварительно ещё раз дав тому по кучерявой башке.
Неожиданно комнату напополам разрезала полоска света – кто-то открыл дверь и прошипел из коридора:
– Не спится, пионеры?
– Эдик! – Подскочил на кровати Мишка. – Я правда чуть не обоссался! С дуба рухнул – так подкрадываться?
Вожатый довольно гыкнул.
– Могу тебе у кастелянши клеёнку завтра спросить. Подстелешь под простыню.
Мишка уселся по-турецки на своём втором этаже и обиженно засопел. Его подмывало как-нибудь огрызнуться, но от Эдика могло прилететь уже не подушкой.
– Курите? Водку пьёте? – Повёл носом вожатый.
– Не имеем в наличии ни первого, ни второго. – Отозвался Сашка и тоже сел. – Но открыты к предложениям.
– Дерзкий. Это хорошо. Но не всегда. И не со всеми. – Эдик сел на свободную кровать, потянулся. – Со мной можно. Иногда. Мне вот тоже не спится что-то. Душа просит куража. Но культурного и остроумного. Вы как насчёт остроумного?
– Ты ж сам сказал – пастой сегодня не мазать. – Включился в разговор Вадик.
Эдик кивнул.
– Правильно. Потому что это банально и совершенно не остроумно. Это уровень максимум шестого отряда. А на нас весь лагерь смотрит и ровняется. Первый отряд должен задавать тон.
– Мы на зимней смене у девок всю одежду ночью утащили и в холле развесили. – Подал голос Макс. – Ржака была, когда они к нам утром в пуховиках на голое тело разбираться прибежали. Но это мы с классом были, там все свои, а тут не ясно, что от кого ждать. Могут и в глаз дать.
– Могут. – Опять кивнул Эдик. – И не только в глаз. Или пожаловаться кому. Потом в городе можете огрести.
– Ну ладно, не томи. Ты ж явно с идеей пришёл.
– Именно – с идеей. С идеологически выверенной идеей. Вы меня на неё своим демаршем с галстуками натолкнули. Слово «демарш» всем понятно? Одевайтесь, пошли.
Через десять минут в холле пять теней сгрудились вокруг стола с накрытой полотенцем лампой. Даже если кто-то из отрядных проснулся и вышел бы в общую комнату, потирая заспанные глаза, он услышал бы только отрывистые фразы и редкие сдавленные смешки:
– Не большой? Может, половинку?
– Не, там высоко. Надо целый. А лучше даже два давайте склеим. А то и не заметят.
– О, я могу тюльпаны из бумаги сделать, раскрасим и возложим.
– Лето же – на фиг из бумаги, когда так можно нарвать чего-нибудь?
– Где ты в темноте искать будешь? Лопухов нарвёшь вместо цветов. Или вон, давай Миху за крапивой отправим, он места знает.
– Да пошёл ты! Лепи свои тюльпаны.
– Блин, ты смотри, куда красишь, весь стол заляпал.
– Я тряпку сейчас принесу из вожатской.
– Серп кривой.
– Сам ты кривой!
– А сколько тюльпанов? Пять? Семь?
– Ты дебил? Четыре или шесть. Он же мёртвый.
– Сам дебил. Он вечно живой!
Весь лагерь спал. В лесу ухнула какая-то ночная птица. Сашка решил, что это филин. Возражать было некому, потому что решение своё он никому не озвучил. Одинокий месяц повис над факелом чугунного Прометея. С земли ему помаргивал неровным светом слегка покачивающийся, будто прометеевский завхоз дядя Лёша, одинокий фонарь над «взлёткой». В неровные очертания расплёскиваемого им жёлтого пятна одна за другой, крадучись и поминутно озираясь, проникли пять фигур. Одна отделилась, задержалась у флагштока, повозилась там с полминуты и прошептала остальным голосом Эдика:
– Готово! Давай.
– Мож, гимн споём, – отозвалась одна из фигур Сашкиным шёпотом.
– Не, давай лучше «Взвейтесь, кострами» – мы ж в пионерлагере. – Выступил с рационализаторским предложением Вадик.
– Давай её, – подвёл итог прениям Макс.
Мишка по привычке просто кивнул, а потом прошептал:
– Только я слов не знаю.
После шипящего исполнения первого куплета пионерского гимна выяснилось, что целиком песню не знает никто. Поэтому какое-то время молчаливый четырёхкратный пионерский салют просто сопровождался скрипом троса, практически моментально умирающим в кустах разросшейся сирени.
– Ну всё, – Эдик спрятал в карман ручку от подъёмного механизма флагштока. – Бегом в корпус.
– Погоди, тюльпаны же.
– Тьфу ты. Ну давай.
Заговорщики скрылись в тени короткой аллеи, ведущей к бюсту Ленина. Иногда, при особо настойчивых порывах ветра, свет от фонаря выхватывал из темноты бронзовую лысину Ильича с огромным белым пятном почти в самом центре – бюст был гипсовый, покрашенный бронзовой краской. Кое-где она за зиму облупилась, выставив на всеобщее обозрение гипсовую сущность вождя. Но в связи с изменившейся несколько лет назад системой государственных ценностей в этом сезоне краска пошла на какие-то более важные вещи. А так как на территории «Прометея» новых объектов бронзового цвета не появилось, но и краски в наличии тоже не имелось, можно было предположить, что эти более важные вещи не относились в миру бывшего пионерского лагеря.
Утро второго дня второй летней смены девяносто четвёртого года началось ровно во время, анонсированное накануне Эдиком, и совершенно в соответствии с тем же самым анонсом – в семь утра, сперва выдав серию каких-то туберкулёзных хрипов и свистов, динамики, которых в лагере в рабочем состоянии сохранилось больше, чем фонарей, выдали первые аккорды нетленки Лебедева-Кумача про стены древнего Кремля. Часть постсоветской земли не очень желала просыпаться с рассветом – особенно та часть первого отряда, которая сперва что-то творила во мраке ночи, а после чуть ли не до этого самого рассвета возбуждённо обсуждала произошедшие события. Мотиватором пробуждения выступил зачинщик и ночных приключений – дверь распахнулась на словах «холодок бежит за ворот», и Эдик, свежий, умытый, выбритый и причёсанных – не вожатый, а картинка с пожелтевшего плаката – провозгласил:
– Быстрее вставайте, корсары! Пора узреть дела рук своих.
На «взлётке» стояла разновозрастная толпа и, задрав головы, тыкала куда-то вверх. Туда же из фонтана глазели и чугунные пионеры. Здесь же нервно меряла шагами бетонные плиты директриса, поглядывая то на золотые часики, то туда, куда указывали пальцами зеваки, то в сторону административного корпуса, явно кого-то ожидая. В руках она яростно сжимала бумажный букетик оригамных тюльпанов, раскрашенных гуашью. Наконец, в полуприсяде подбежал завхоз дядя Лёша в синем застиранном халате и что-то с извиняющимся видом начал ей объяснять, очень стараясь не дышать в сторону руководства. Начальница лагеря, не дослушав, рявкнула:
– Нет ручки – сами наверх лезьте. У нас смена морская, представьте, что это – мачта! Тем более, что вам, очевидно, уже с утра море по колено! Но чтоб через десять минут этого, – указательный перст блеснул рубином, ткнув в ярко-синее небо, – здесь не висело!
Над бывшим пионерским лагерем, в самой верхней точке флагштока, слегка покачиваясь в лучах лениво ползущего к зениту солнца, гордо и даже немного высокомерно взирал на суету внизу большой алый флаг, склеенный из двух ватманов, с жёлтым серпом и молотом в верхнем правом углу.
