Мы с ней очень разные. Иногда мне кажется, что я всегда это знала. И в то же время стоит мне вспомнить, какое недоумение вызвали у меня когда-то её внезапные слёзы, или из ниоткуда возникшая ярость, или вспышки смеха, неожиданные ровно настолько, насколько они были заразительными – стоит мне только вспомнить те моменты, окрасившие дни моего детства в разные цвета, и я понимаю, что осознание пришло ко мне намного позже. Иначе я не запомнила бы день, когда мы в очередной раз смотрели «Улицу Сезам». Или день, когда снег уже выпал и мы, как всегда, вышли из школы по знакомой дороге через свежерасчищенную детскую площадку с узором из ровных, широких полос от лопаты дворника. Вместо этого я бы запомнила, с каким букетом пошла в первый класс и с кем впервые села за одну парту. Или какие туфельки мама купила мне для утренника в детском саду. И уж наверняка я бы запомнила, какая погода была в тот день, когда я, гневно бросив папе в лицо самые обидные слова, положила в рюкзак пачку печенья и кофту на молнии и «ушла из дома» на скамейку в соседний двор.
Но я не помню ничего из этого. Сотни мелочей, которые другие люди бережно хранят в памяти, с теплом смахивая с них пыль и охраняя как самое ценное сокровище, чтобы в зрелом возрасте поделиться ими со своими детьми – все они спустя годы оказались в моей голове померкшими, вытесненные удивительными, порой пугающими, но всегда невероятными воспоминаниями, связанными с моей сестрой.
Она была совсем не таким ребёнком, каким была я. А позже я поняла, что она отличалась и от других детей. Конечно, я не хочу сказать, что не понимала её – совсем наоборот, мы во многом походили друг на друга, и окружающие нас почти не различали, как это часто бывает с детьми-погодками. Обе непоседливые и тревожные. Обе с трудом встают с кровати, если за окном идёт дождь. Обе перетягивают на себя одеяло и спят с высунутой из-под него пяткой. Рядом с ней я чувствовала себя (чувствую и теперь, пусть уже и не так ощутимо) играющим возле зеркала ребёнком: увлечённый собственной игрой, он в то же время делится ей с ребёнком в отражении, стоит только поднять глаза.
Но иногда по зеркалу будто пробегала рябь. И тогда с моим отражением происходили невероятные вещи, причина которых многие годы оставалась для меня тайной. Эти вещи одновременно завораживали меня; они же меня пугали. Я привыкла видеть в отражении себя, в худшем случае маму или папу, и когда оно неожиданно, как по волшебству, принимало другие облики, я замирала в недоумении и запоминала это на всю жизнь, как другие дети запоминали букет для первого учителя или свой побег из дома.
Впервые на моей памяти это случилось, когда ей было три года – моё первое осознанное воспоминание, первое цветное стёклышко из загадочной мозаики, собираемой всю жизнь. Мы сидели в большой комнате на полу, я и сестра, и перед нами на потрясающе ярком экране телевизора разговаривали казавшиеся совсем живыми куклы из «Улицы Сезам»: розовая собачка с хвостиком на макушке и лохматый синий великан, чьё имя Аля никак не могла выговорить. Мы уже долго сидели так, замерев, завороженные пёстрыми костюмами и выразительными голосами героев, когда началась реклама. Её мы также смотрели не моргая, хотя я, кажется, иногда всё же больше смотрела на сестру. У неё уже тогда, в раннем детстве была необычная и немного пугающая привычка застывать, наблюдая за окружающими.
Наверное, поэтому я и смотрела на неё тогда – я помню широко распахнутые карие глаза в обрамлении чёрных ресничек, отвисшую в самозабвенном созерцании нижнюю губу и руки, которыми Аля на протяжении всего вечера, не меняя хватку, сжимала плюшевого зайца, в то время как я успела поиграть уже с тремя куклами.
Видимо, я и сама внимательно наблюдала за сестрой. Потому что, когда её лицо резко исказилось, я испугалась сразу же, даже не успев подумать, чем был вызван этот внезапный шок. Это произошло в один момент, и в то же время я раз за разом проигрываю воспоминание по кадрам, как будто оно заняло не меньше минуты. Сначала подпрыгивают Алины светлые брови. Затем тельце её содрогается, как будто получив слабый заряд статического электричества. На секунду Аля остолбенела, растопырив пальчики и растерянно приоткрыв рот. И тут – без видимой причины – она залилась горькими слезами, как с запозданием завывают дети, ударившись о какой-нибудь предмет.
Насколько ни была я тогда поражена такой необъяснимой переменой в лице сестры, ещё более неизгладимый след оставил в моей памяти ей резкий вдох, предшествовавший этой истерике. Воздух вошёл в ей маленькие лёгкие так быстро, что этот звук на секунду заглушил для меня громко работавший телевизор. В полном недоумении, сама готовая расплакаться, я смотрела, как прибежавшая с кухни мама успокаивала Алю, подобрав её с пола, как тряпичную куклу.
На тот момент я была слишком растеряна и не догадалась, что вызвать Алины слёзы могли только люди в телевизоре, за которыми она так пристально наблюдала. Когда же я наконец повернула голову к экрану, розовая собачка уже снова разговаривала с синим великаном – и никто из них не мог быть виновником происшествия. Дождавшись следующей рекламной паузы, я его всё-таки нашла: им оказался мальчик лет восьми из рекламы средства для обработки ссадин. Споткнувшись, он с размаху упал коленкой на шершавый асфальт. И хотя мою догадку невозможно было проверить, я уже тогда была уверена, что права. Мне кажется, в судорожных движениях Али в тот момент я даже заметила, как кровь прилила к её голым белым коленкам - хотя вполне допускаю, что это было всего лишь игрой моего воображения.
Другой яркий случай произошёл, когда мы учились в начальной школе. Он запомнился мне тем больше, что в память о нём я навсегда сохранила маленький шрам на лбу – полученный, впрочем, по моей собственной неосторожности. Это случилось на покрытой слоем наста детской площадке между школой и нашим домом: ржавая, обжигающе холодная горка, песочница и пара качелей на цепочках. В тот раз не поддающиеся разгадке эмоции сестры обратили на себя моё внимание ещё до того, как мы прошли по широкой полосе расчищенного скользкого наста между песочницей и качелями. Ещё в школьной раздевалке, нервными, дёргаными движениями натягивая дутую красную курточку, Аля была сама не своя – я заметила это издалека, по привычке выцепив сестру из толпы первоклашек одним взглядом и удивлённая нетипичными для неё резкими жестами. Её пухлые губы были теперь плотно сжаты, брови насуплены; весь её облик, обычно вызывавший умиление старушек из нашего подъезда, говорил о намерении совершить какой-то необдуманный поступок. Сейчас мне кажется, что я слышала, как пугающе зло скрежетали её молочные зубы. В тот момент всегда послушная Аля смогла бы выместить злость даже на взрослом человеке.
Она не ответила на мой вопрос, словно оглушённая своей не по-детски сильной яростью. Наскоро напялив шапку, Аля решительными шагами устремилась к выходу, оставив право следовать за ней на моё усмотрение – а может, и вовсе не заметив моё присутствие, чего никогда не случалось прежде.
Как и в предыдущий раз, последовавшие события развивались стремительно. Выйдя за территорию школы быстрыми шагами и едва не переходя на бег, Аля повертела головой и направилась к площадке с качелями, где заметила двух мальчиков из своего класса. Через считанные секунды она была у качелей. А уже в следующий момент один из мальчиков валялся на расчищенной полосе рядом с горкой, с визгом пытаясь сбросить с себя разъярённую Алю, которая колотила его обеими руками. Каждый выкрик мальчика сопровождался звуком всхлипа: замерев рядом с горкой, я неподвижно смотрела, как по щекам Али одна за другой катятся злые слёзы.
Сцена этой ничем не предвещавшейся расправы продолжалась не дольше нескольких мгновений и оборвалась так же внезапно, как началась: неловко переступив с ноги на ногу, я поскользнулась на плотном насте и упала вперёд, ударившись лбом о металлические перила горки. В момент ослепившей меня боли я услышала Алин вскрик, после чего воспоминание обрывается.
Больше я не помню ничего, связанного с тем случаем. Только откуда-то узнала, что произошло незадолго до драки. Пятью минутами ранее тот самый мальчик через весь школьный коридор выкрикнул что-то ругательное в адрес какой-то девочки, с которой Аля даже не была знакома. В тот момент девочка совершенно случайно оказалась рядом с моей сестрой.
Родители боялись, что Аля может натворить что-нибудь похожее снова. Вернее, я не помню, чтобы они боялись - но может ли быть иначе, когда ребёнок без каких-либо личных мотивов бросается с кулаками на одноклассника? Наверняка они говорили с Алей. Возможно даже строго. Возможно они наказали её, хотя я в этом сомневаюсь: как и до дня «икс», после того происшествия Аля была совершенно безобидным ребёнком, непоседливым и немного ленивым, как все тогда думали, но ласковым и безупречно послушным. Никто из тех, кто знал Алю до или после, не поверил бы в эту историю, если бы ближайшим из нас не довелось рано или поздно своими глазами видеть что-то более или менее подобное. Большую часть времени Аля была совершенно обычной девочкой. За исключением тех дней, когда она будто бы подхватывала какой-то неизведанный вирус – не мой, не мамин и не папин, а чей-то совершенно сторонний, - она была абсолютно такой же, как я. Когда мы были рядом, на её лице были чётко, как ручкой на бумаге, выведены те эмоции, которые испытывала я: большей частью радость, немного реже - тревожное возбуждение, зависть или обида. Мы смеялись вместе, злились и огорчались тоже вместе – и зеркало работало исправно, отражая мои эмоции едва ли не лучше, чем моё собственное лицо. Вспоминая это, я думаю, что сестра была для меня не столько другом – она никогда не могла утешить меня или приободрить, и её реакция на мои жалобы скорее напротив угнетала меня. Она была своеобразным окном, за которым таится свой удивительным мир, но в котором с наступлением темноты я могла увидеть только саму себя. Уже взрослым человеком я не раз задумывалась о том, почему тогда это меня совершенно не тревожило; только когда на Алином лице появлялись чужие эмоции, что с возрастом случалось всё чаще, я испытывала какой-то суеверный трепет, и новый кристаллик мозаики дополнял мою картину наиболее ярких воспоминаний о детстве.
Я не вижу смысла в том, чтобы подробно описывать все подобные случаи: один список таких дней занял бы в календаре не меньше года. Горькие слёзы из-за сломанной игрушки совершенно незнакомого ребёнка в парке. Охватившая всё её тело дрожь от одного вида неопытной молодой кассирши, когда в очереди у кассы разразился скандал из-за ошибки в чеке. Особенно отчётливо я помню, как у нас вырвался одновременный вскрик удивления в финале «Иллюзии обмана», которую мы смотрели в тайне от родителей. Я была настолько поражена концовкой, что не сразу вспомнила: Аля смотрела фильм уже в третий раз и знала сюжет наизусть.
Не только я замечала уникальную способность Али к безграничному, сверхъестественному сочувствию, если этим скромным словом можно описать то, что всегда отличало мою сестру. Будь то страх, восхищение, гордость или даже влюблённость – любая эмоция передавалась ей будто по ветру и вызывала реакцию, порой и превосходящую по глубине реакцию «носителя». В какой-то момент я заметила, что с полок стали пропадать книги: все готические романы, которые обожала мама, все до единой папины книги про войну, непонятно как уместившиеся на антресолях, и даже старый томик Шекспира, исчезнувший первым в числе прочих трагедий. Эти родительские опасения были излишни: очевидно, Аля подсознательно чувствовала исходящую от книг угрозу для своего спокойствия и избегала практически любую художественную литературу кроме редких сатирических произведений. При этом она быстро прочитывала и легко усваивала сухие правила в учебниках, скользя спокойным сосредоточенным взглядом по бесстрастным строчкам с умиротворением на лице. Мне всегда нравилось сидеть с ней в одной комнате в такие моменты – я чувствовала себя посвящённой в величайшую тайну, как будто с обратной стороны зеркала исчезал отражающий слой, и я могла украдкой заглянуть в тот самый тайный мир Али, который пропадал, стоило ей только поднять глаза на собеседника. Так, неприязнь к книгам оказалась совсем не признаком ленности и ограниченности, как прежде опасались родители. Возможно, теперь они с огромным облегчением обманули бы сами себя, приняв такое лёгкое объяснение Алиного поведения.
Но всё было не так страшно, как может показаться. По мере того, как мы с Алей росли, спектр её чувств расширялся – и мы постепенно к нему привыкли. Она испытывала все те же человеческие эмоции, которые испытывали мы, пусть они и менялись значительно быстрее, а причина их не всегда была для нас очевидна. Для Али же это изначально было совершенно естественно; хотя в силу своих особенностей она не могла не тревожиться вместе с нами, я догадывалась, что причина нашего волнения оставалась для неё совершенно непонятной. Чувства приливали к её лицу и отливали, не оставляя после себя отпечатков. Для большинства знакомых она была всего лишь импульсивной девочкой, пожалуй, чересчур склонной сочувствовать малознакомым людям. В какой-то момент я даже сама готова была поверить, что так оно и есть. Пока в мои семнадцать и Алины шестнадцать лет не произошла история с собакой.
Старый пёс – чёрный английский спаниель с мокрыми глазами и косолапой походкой – жил на нашем этаже у пожилой женщины, которую мы с сестрой между собой называли бабушкой. Сама она была малоподвижной, безучастной ко всему любительницей животных, из которых у неё к старости остался только спаниель. Бабушка была не просто необщительной: она даже двигалась настолько тихо, что каким-то странным образом не издавала ни малейшего шороха; сидя на скамейке у подъезда весь день, можно было даже не обратить внимания, как она минимум трижды выходила с Кудряшом на прогулку и возвращалась домой. Её лицо и манера двигаться были настолько невыразительными, что только Аля замечала бабушку, если мы оказывались плечом к плечу в одном автобусе. В ответ мы получали и того меньше внимания: при встрече лицом к лицу бабушка скользила по нам взглядом, полным безразличия, как люди обычно оглядывают мебель в комнате или полки в продуктовом магазине. Проще говоря, мы не только совсем не общались с хозяйкой спаниеля, но даже за все прожитые в доме годы так и не узнали её имя.
Только для Али эта, казалось бы, ощутимая стена безразличия не имела ни малейшего значения.
В тот день она ещё была в школе, а я уже сидела на кухне, делая домашнее задание и параллельно посматривая телевизор, который привыкла включать только в отсутствие сестры. Она вошла, не поздоровавшись – не заметила моего присутствия совсем как в тот день, когда выместила чужой гнев на однокласснике. Уже по этому признаку я почувствовала, что что-то не так – «не так» не по-привычному, когда её доводила до истерики ссора подруги с молодым человеком, а как-то по-особенному. Мы были вместе практически всегда, и я давно научилась распознавать её душевное состояние с первой секунды.
Когда я вошла за ней в комнату, она уже была нездорова. Когда она наконец оторвала стеклянный взгляд от пола и заговорила чужим, надтреснутым голосом, у неё поднялась температура. Когда она закончила рассказ, от которого у меня упало сердце, Аля была тяжело больна.
Из того, что она успела рассказать, пока не откинулась на подушки в начинающейся лихорадке, я поняла, что десятью минутами ранее она ехала в одном лифте с бабушкой. Мне не было нужды слушать Алины описания того, каким безжизненным и посеревшим было лицо соседки, каким отсутствующим был её взгляд, направленный в глубокое ничто: всё то же самое я видела собственными глазами - и не в своём воображении, а прямо перед собой. Как и бабушка, Аля не проронила ни одной слезы. Как и бабушка, она легла на свою кровать, и лоб её запылал жаром. Старого спаниеля сбила машина. У бабушки больше не осталось никого.
Когда к начавшей бредить Але наконец приехала «скорая помощь», санитары сказали, что за день это был уже второй вызов в нашем доме. К бабушке они не успели.
Всё, что последовало за этой новостью, смешалось для меня в однородную, липкую массу страха. Я не помню, как мы ехали в больницу; не помню, как папа успокаивал маму – или, может, как она успокаивала его, забыв про меня. Помню только, как тряслись мои руки и всё внутри, как сама душа тряслась, и слёзы сжимали горло и отпускали по своему желанию. Помню, как сдавило голову в железные тиски, выжав из неё любые мысли кроме сводящей с ума мысли о том, насколько сильным может быть Алино новое чувство - чувство скорби. Стоило мне закрыть глаза, как сквозь наступивший сон иглой пронзала мысль: а что, если и мне вот-вот придётся его испытать? Я просыпалась, не понимая, где нахожусь, и давилась слезами, не понимая, кто прижимает меня к своей груди.
Я точно знаю, что меня к ней не пускали. Тем не менее, я так живо представляю себе её лицо тогда, как будто действительно могу помнить его. Всегда живое и подвижное, оно теперь было настолько пустым, как будто её лоб, глаза и губы навсегда отмыли от выражения. На нём не было боли, не было следов борьбы, не было даже той единственной тонкой складки у правого уголка рта, которая всегда была с Алей независимо от её эмоций. Но это не значило, что она ничего не чувствовала – это была маска болезни, и Аля не в силах была её сбросить. Тогда я впервые осознанно подумала об этой складке: о том, как я её люблю, и как люблю, когда она есть – и Аля есть, и на лице её помимо этой крохотной складки целый мир. Мне виделось, что я тянусь рукой к лицу сестры, намереваясь поправить этот упрямый уголок, по какой-то непонятной причине расправившийся в гладкую пепельно-серую кожу с малиновым жаром на щеках. Мне виделось, что тысячи маленьких жестоких ног танцуют на Алином лице, заставляя его искажаться и принимать формы неизвестных мне, недоступных обычному, посредственному человеку чувств – а затем что лицо её снова расправляется в эту ужасную бесстрастную маску, и складочка у рта исчезает последней. И я снова просыпаюсь, не понимая, дома я или в больнице, чтобы увидеть: всё это правда. Чтобы снова и снова не впадать в забытье, я старалась думать о чём-то. И я думала о том, честно ли было с моей стороны родиться на год раньше, оставив на её долю это мучительное бремя; если бы она родилась первой, досталась бы мне эта способность пропускать через себя, как через сито, весь безумный поток чужих страстей? И были ли мы с ней на самом деле похожи, или же она могла быть совсем другой, если бы ей повезло не попасть в мой плен, а родиться вслед за другой сестрой – весёлой, спокойной, беспечной?
Только тогда я поняла её до конца. Раньше мне казалось, что я понимала её всегда. И всё же это было не так. Она была похожа на меня, но она не была мной. Вернее, она лишь иногда была мной – но не только. Аля была совсем не такой, как все.
Именно по этой причине – только по этой и ни по какой другой – на третий день борьбы с непобедимым врагом Аля очнулась. Мне говорили, что врачи сотворили чудо. Мама благодарила бога, а когда Аля вернулась домой, поставила в храме свечку, хотя никогда прежде не ходила в церковь. Но я знала, что никто из них не смог бы ей помочь.
Я ничего не помню – только обрывки, кое-как соединённые моим воспалённым сознанием. Разговор врачей в коридоре. Чей-то дрожащий срывающийся голос, отзывающийся в моей голове моим собственным голосом и голосами моих родителей. Незнакомая женская спина на фоне окна, покачивающаяся то ли от смеха, то ли от плача. Молодая медсестра, сама с трудом сдерживающая слёзы. Та же медсестра, входящая в палату Али.
Врачи не знали, как спасти Алю. Но они смогли спасти ребёнка в соседней палате.
Медсестра сказала, когда Аля проснулась, она широко улыбалась. Когда её сверкающие глаза сужались в весёлые щёлочки, по обеим щекам обильно текли маленькие слезинки, и было непонятно, что в палате реанимации могло заставить Алю тихо засмеяться. В отличие от родителей (после первой волны облегчения почему-то очень удивлённых этому факту), я никогда не спрашивала у Али, что ей тогда снилось и почему она проснулась такой счастливой – для меня в этом не было нужды. Всё-таки мы с ней всегда были очень похожи.
Я никогда не встречала таких людей, как моя сестра. Среди тысяч тех, на кого походила она, не было ни одного, похожего на неё, способного на такое искреннее и глубокое сочувствие, для которого едва ли хватило бы места в небольшом человеческом сердце. Но и на мою долю выпала непростая задача. И если каждый раз, когда маленькая складка у губ Али приходит в движение, мои руки не начинают дрожать, то лишь потому, что я ощущаю возложенную на меня великую ответственность. Ведь Аля всегда неотлучно рядом, готовая разделить со мной каждый неровный удар моего сердца.
Автор рассказа: Даша Лысенко