Автор эссе: Олег Воробьёв
Подписчикам и посетителям канала БиблиоЮлия — привет!
Прежде всего следует сказать о том, что читательский марафон по произведениям Достоевского, который предложила Юлия Комарова, вызвал у меня необычайный энтузиазм. О, это была счастливая идея! Конечно, в данном случае речь идёт об одном из самых значимых для меня авторов, но здесь гораздо важнее другое обстоятельство. Попробуйте найти во всём величественном своде русской прозы от «Повести временных лет» до последнего Пелевина что-нибудь более злободневное, возмутительное и неполиткорректное, чем любой роман из Пятикнижия Достоевского. Лично я не смог. И я не преувеличиваю.
Если мысли и страсти, одолевавшие людей времён царствования Александра II, захватывают меня сильнее, чем ироничная теплохладность или подчёркнутый эскапизм многих современников, в этом, право же, нет моей вины. Время неумолимо, ждать хорошей погоды некогда. Кое-что хотелось бы выяснить прямо сейчас.
Действительно, разве нынешнее наше общество живёт и дышит какими-то иными нравственными конфликтами? Разве гордость больше не превращается в ненависть, а ежедневный выбор между покорностью и бунтом перестал быть актуальным? Или проблема отношения к погрязшему в подлости миру, предлагающему нам отвратительное преступление как единственный способ добиться призрачной справедливости, уже разрешена? Да нет же, воз и ныне там, как в басне Крылова. Можно долго ходить вокруг да около, изобретая изящные шутки на тему экзистенциального тупика, в котором однажды оказывается чуть ли не любой мыслящий человек. Можно называть собственную трусость постмодернизмом или как-то ещё и в итоге прослыть умным. А можно сразу начинать говорить о главном. Достоевский говорит.
Боюсь, в наши дни Фёдору Михайловичу не дали бы вести «Дневник писателя» на Дзене. Да и на Фейсбуке его бы забанили. Только статус классика пока что избавляет его творческое наследие от цензурных изъятий. Впрочем, учитывая стремительно возрастающую ретивость великих инквизиторов как у нас, так и на Западе, это ненадолго.
Итак, перед нами не оживший памятник, глаголющий прописные истины, а великий мастер дерзкой литературной провокации, на раз вышибающий читателя из привычной зоны психологического комфорта (Любишь детективчики? Сейчас будет тебе детективчик!) для того, чтобы задать ему пару-тройку неудобных вопросов, отвертеться от которых окажется не так-то просто. Неважно, что станет делать читатель — соглашаться с автором, спорить с ним или вообще, почуяв неладное, закроет книгу на середине. Он попался. Некоторые из вопросов, заданных Достоевским, останутся с ним навсегда. Признаться, я люблю такое чтение, чего уж там! С моей точки зрения, хорошая художественная литература как-то так и работает.
Тексты Достоевского многогранны и парадоксальны, они играют и переливаются разными, порой взаимоисключающими смыслами, и всякий волен понимать их по-своему. Марафон даёт нам уникальную возможность познакомиться с непосредственными реакциями, которые вызывают эти тексты у современных читателей. Уверен, наши отзывы не будут похожими друг на друга.
Я хочу предложить вашему вниманию своего рода книжное расследование. Сейчас мы попытаемся представить себе, каким мог бы оказаться последний роман Достоевского, оставшийся ненаписанным. Вероятно, вы спросите меня: что это за последний роман? Напомню. Открывая книгу под названием «Братья Карамазовы», мы сразу же понимаем, что перед нами только первая часть задуманной дилогии. Вот что сообщает нам автор:
«Главный роман второй – это деятельность моего героя уже в наше время, именно в наш теперешний текущий момент. Первый же роман произошел еще тринадцать лет назад, и есть почти даже и не роман, а лишь один момент из первой юности моего героя. Обойтись мне без этого первого романа невозможно, потому что многое во втором романе стало бы непонятным».
Я об этом. О книге, которую мой любимый писатель, оказавший огромное, во многом решающее влияние на мои собственные творческие поиски, назвал главной для себя. После чего умер. Что он хотел сказать мне напоследок? Эта загадка не могла оставить меня равнодушным.
Я был далёк от самонадеянного намерения осуществить полную реконструкцию. Это невозможно, особенно в том, что касается сюжета. Сюжет книги большого мастера всегда непредсказуем, а Достоевский обладал особой изощрённостью в этом смысле. Однако проследить основные мотивы, которые могли прозвучать в романе уже в развёрнутом виде, мы способны. Для этого у нас есть необходимые зацепки.
Читаем первый том
Конечно, продолжив чтение, мы вскоре забываем о предполагаемой второй части, нас увлекает повествование о встрече и знакомстве трёх взрослых братьев, совершенно друг друга не знающих и получивших воспитание в чужих семьях. Они совсем разные, и каждый из них необычен по-своему, однако их объединяет общая карамазовская червоточинка, сумасшедшинка, находящая выражение в некоторой эмоциональной взвинченности, повышенной интенсивности переживаемых молодыми людьми чувств. У Дмитрия это неудержимое сладострастное влечение к женской красоте, к «изгибу тела», у Ивана — экзальтированное ощущение интеллектуального превосходства, у Алёши — искренняя и экстатическая религиозность.
Мы с интересом наблюдаем развитие отношений братьев с довольно-таки мерзким папашей Фёдором Павловичем — пошлым циником, похотливым шутом и мерзким скрягой, лишившим собственных детей, начиная с их рождения, и родительского внимания, и материальной поддержки, равнодушно препоручив мальчиков заботам сторонних людей. Впрочем, он не скрывает от сыновей и того, что никакого наследства оставлять им тоже не собирается, а свой приличный капиталец, сколоченный на ростовщичестве и содержании «наливаек» намерен потратить на забавы с проститутками, призванными скрасить его одинокую старость.
Причудливо переплетённые любовные линии обогащают портретную галерею романа образами гордых и своевольных женщин — Катерины Ивановны и Грушеньки. Разыгрывающиеся между ними поединки женских самолюбий относятся к лучшим образцам психологической прозы Достоевского. Великолепна глава, в которой Катерина Ивановна, безупречная дама из хорошего общества угощает пирожными Грушеньку, бывшую содержанку богатого купца, даму полусвета и свою нынешнюю соперницу в борьбе за Дмитрия, надеясь очаровать её своими подходами и манерами, а затем подчинить своей воле. Грушенька сначала благосклонно принимает дипломатические ласки Катерины Ивановны, а затем хладнокровно ставит её на место.
В родительском доме Карамазовых мы находим также весьма колоритно выписанного Достоевским сторонника твёрдых житейских правил, защитника и няньку своего непутёвого хозяина — старого слугу Григория с его женой, а заодно их воспитанника, лакея Смердякова, которого злая молва считает ещё одним сыном всё того же любвеобильного Фёдора Павловича, некогда изнасиловавшего местную юродивую.
Смердяков периодически изрекает нигилистические суждения, в чём-то перекликающиеся с высокой и трагической философией Ивана — правда, на уровне характерной лакейской эстетики, что делает их одновременно смешными и зловещими. Среди этой забавной, но весьма значимой болтовни особо выделяется поражающее каким-то кристально чистым холуйством мнение Смердякова о России, которое впоследствии сделает имя персонажа нарицательным. Он становится своего рода «обезьяной» Ивана, будто намеренно пародирующей его мысли и устремления, а это типичная функция чёрта.
Развязка сюжетной линии адского двойника происходит уже в заключительной части романа, после финального разговора Ивана со Смердяковым, расставившим все знаки препинания в тщательно продуманной писателем детективной интриге романа. В горячечном бреду Ивану Фёдоровичу чёрт является уже собственной персоной. Сцена разговора с ним, как и последующее скандальное выступление Ивана в зале суда, где тема чёрта с хвостом, скрывающегося под столом с вещественными доказательствами, тоже отлично раскрыта, относятся к страницам Достоевского, в начале 20 века вдохновлявшим сумрачную эстетику европейского экспрессионизма, в том числе прозу Кафки и Майринка.
В общем, та ещё семейка. Писатель виртуозно использует гротеск и сюр для создания завораживающей и гнетущей атмосферы, в которой уже витает призрак будущей драмы. Вот кто умеет создавать то, что сейчас принято называть саспенс.
Иван и Алёша ничего не ждут от родителя и воспринимают его дурацкие выходки спокойно. Иван — с холодным и злым презрением. Алёша — с интересом, без всякого осуждения. Он старается разглядеть в отце человека, следуя методике своего духовного наставника старца Зосимы, важного персонажа романа, воплощения архетипа старого мудреца, непосредственного выразителя многих мыслей Достоевского. Старец учит отыскивать и в себе, и в других под слоем лживой шелухи, которой инстинктивно стремится приукрасить себя всякая личность, живую душу. Но прежде, чем научишься распознавать чужую ложь, необходимо одолеть собственную.
«Наблюдайте свою ложь и вглядывайтесь в нее каждый час, каждую минуту», — советует Зосима. Алёша хороший ученик, поэтому иногда способен видеть человека насквозь. Он обладает удивительной для его возраста проницательностью, которая причудливо сочетается с абсолютной житейской наивностью, и этот контраст определяет его облик в романе.
Надо сказать, при нынешнем перечитывании я пристально следил именно за развитием образа Алёши, поскольку именно ему предстояло оказаться в самом центре интересующего нас второго тома. Мне удалось почувствовать его сложность и огромный потенциал.
Иван Фёдорович и гностицизм
Прежде главным героем «Братьев Карамазовых» для меня был, конечно, импозантный и загадочный Иван. Пылающая бездна, которую он в себе носит, открывает нам свои глубины в знаменитой главе «Бунт» и в поведанной Иваном Алёше поэме о великом инквизиторе. Эти главы имели мощный резонанс в мировой литературе и философии. Их подробно разбирает Альбер Камю в книге «Бунтующий человек», где ставит Достоевского в один ряд с величайшими интеллектуальными бунтарями в истории человечества — Садом (важный для ФМ писатель, нередко упоминаемый им прямо или косвенно), Бодлером, Лотреамоном, Бакуниным, Рембо, Ницше, Марксом и Лениным.
Мировоззрение Ивана прямо восходит к античному гностицизму, которым Достоевский был явно увлечён, причём не на шутку. Гностические мотивы хорошо заметны в его творчестве, более того, играют в нём важнейшую роль. Это необъятная тема, но очень существенный момент в нашем расследовании, его нельзя не обозначить хотя бы вкратце. Условимся о том, что в своём сжатом рассказе о предпосылках возникновения гностических идей я многое упрощаю.
Человека отличает от остальных животных только одно важное свойство, которое означает наличие у него большего количества божественной энергии и определяет всё остальное — он знает, что умрёт. В этом его слабость и его сила. Людей никогда не устраивало то, что они смертны. Это не казалось им справедливым. Только успеешь чему-то научиться и что-то понять в этой жизни, только начнёшь использовать полученный опыт — и тут тебе кранты, всего хорошего.
Рассуждая таким образом, люди додумались до того, что окружающий их мир несправедлив изначально — свет истины, любви и отваги здесь быстро гаснет в тёмной пучине лжи и невежества, а зло практически всегда побеждает.
С этим знанием, каждый мог делать всё, что ему угодно. Большинство предпочитало по возможности забыть о нём, чтобы лишний раз не расстраиваться. Такой подход можно понять, однако устраивал он не всех. Издавна лучшие умы человечества искали способ обмануть злую судьбу, найти выход из заданного ей тупика предопределённости. Исследуя полезные качества трав и минералов, учёные выяснили, что видимый и осязаемый нами мир состоит из разных форм бытия материи, косной субстанции, подверженной неизбежным процессам образования и распада. Значит, выход находится за его пределами, вне материи.
Некоторые люди издавна проникали за эту грань — случайно или намеренно. Возвращаясь, они, насколько позволял им слишком бедный земной язык, рассказывали о непостижимом — о безграничном пространстве блаженства, в котором все живы вечно. Там не существует зла, страданий и смерти. Там нет закона, зато есть любовь, которая есть сияние чистых энергий истинного Бога, оживляющего своим светом не одну нашу вселенную, а великое их множество.
Однако таких людей очень мало, их голоса почти не слышны. И тогда в мире звучит проповедь Христа. Изначальное христианство представляет собой кристально чистый гностицизм. Впоследствии появляется множество интерпретаций, иногда в чём-то проясняющих, но чаще затемняющих суть сказанного Христом.
Здесь о гностицизме достаточно. На эту тему я выпустил серию видеофильмов на своём канале в Ютьюб. В тексте эссе ссылкам не место, но в комментариях с удовольствием ими поделюсь, если кто-то захочет узнать о том, почему в христианском братстве во имя предвечного света, любви и взаимного прощения появились великие инквизиторы, а также о других аспектах гностической мысли, оказывающих весьма заметное влияние на современные культуру, идеологию и политику.
Дмитрий Фёдорович и образ России в романе
Дмитрий, старший из братьев, остро нуждающийся в деньгах, сразу же входит в непримиримый конфликт с отцом из-за причитающейся ему доли материнского наследства. Затем этот конфликт осложняется ревностью, поскольку Дмитрий охвачен страстью к Грушеньке, но не уверен в её взаимности, а его сладострастный родитель намерен заманить молодую женщину деньгами для собственных плотских утех. Гордая и независимая Грушенька просто играет обоими, отнюдь не собираясь идти навстречу их похотливым мечтам.
Между тем, противостояние отца и сына приобретает зловещий характер, окружающие опасаются того, что однажды уже избивший папашу Дмитрий способен и совсем лишить его жизни. Да и сам он в запальчивости нагородил на себя всякой напраслины. Изгнанный из родительского дома ревнивец тайно следит за тем, что в нём происходит, намереваясь воспрепятствовать появлению Грушеньки в позорных объятиях старого пошляка. И всё же не ценой злодеяния. В нужный момент естественный нравственный инстинкт берёт верх над захлёстывающей эмоцией. Герой побеждает своего внутреннего беса.
Однако возле дома его обнаруживает и настигает слуга Григорий. Вырываясь, Дмитрий сильно прикладывает старика по голове, вырубив его и в кровь разбив ему лоб. Надеется на то, что не убил. И отправляется в свой последний загул. Эх, Митя!
В отличие от Ивана и Алёши, Дмитрий был мне понятен с самого начала, с первого прочтения романа в юности. Черты Дмитрия легко обнаружит в себе всякий русский — конечно, если последует рекомендации старца Зосимы и не станет врать себе. Все мы иногда рвём на груди рубаху и гуляем на последние. И азартный ФМ, любивший ставить всё на кон и не раз проигрывавшийся в прах, отнюдь не исключение. Веселье отчаяния – наше национальное чувство.
Кульминацией романа становятся полностью пронизанные этим чувством поездка Дмитрия в Мокрое, безумный кутёж и признание Грушеньке в первой настоящей любви, неожиданно для него выросшей из обычного сладострастного вожделения.
Он едет в Мокрое поздним вечером на тройке лошадей, и это не случайно. Достоевский напоминает нам образ «птицы тройки» из «Мёртвых душ» Гоголя. Это образ России. Помните:
«Русь, куда ж несешься ты? дай ответ. Не дает ответа. Чудным звоном заливается колокольчик; гремит и становится ветром разорванный в куски воздух; летит мимо все, что ни есть на земле, и, косясь, постораниваются и дают ей дорогу другие народы и государства»
А наутро Митю ждёт арест и первый допрос. Его обвинят не в убийстве Григория, тот остаётся жив, а в убийстве отца. И будут старательно подгонять растерянные показания несчастного под нужный результат. Короче, шить дело. И если раньше поступки этого «телесного» человека, в ослеплении собственной чувственностью периодически совершающего безобразные поступки вроде публичного унижения и без того забитого жизнью капитана Снегирёва, то после такого поворота сюжета к нему нельзя не испытывать сочувствия. Как и к любому, угодившему в жернова жестокой и равнодушной государственной системы. И наличие этого сочувствия, между прочим, тоже является своеобразным тестом на русскость.
На полях этого эссе я набросал стихотворение под названием «Карамазовское», пытаясь выразить сложное экзистенциальное чувство, охватывающее представителя русской цивилизации в современном мире:
Россия едет в Мокрое,
Гуляет на последние.
Иностранцы обвиняют нас не в тех грехах, в которых нам действительно следует каяться. Мы во многом сильно виноваты сами перед собой, но только не перед украинской государственностью, которая всего лишь болезненная заноза в теле Российской империи, созданная нашим геополитическим соперником на отторгнутых у неё территориях. И в какой-то момент мы чувствуем, что все обстоятельства складываются против нас. И спасает только веселье отчаяния.
Однако у русской цивилизации есть огромный потенциал и великая задача, имеющая всемирное значение. О ней будет сказано в последней главе.
Достоевский, социализм и революция
Согласно свидетельствам современников, лично общавшихся с писателем в последний год его земного пути, сам Фёдор Михайлович понимал этот второй роман как своё финальное литературное высказывание, после которого можно спокойно умереть в жизни земной для жизни вечной. Он называл его «Дети».
Те же свидетельства позволяют нам утверждать — в «Детях» Достоевский собирался вынести свой окончательный вердикт по делу социализма и революции, сопоставляя два совершенно разных понимания этих явлений.
Художественная мощь, интеллектуальный накал и глубокий драматизм «Братьев» ни у кого не оставляли сомнений в том, что читателей ждёт настоящее откровение об исторических перспективах России и судьбе смятённой, но живой человеческой души в быстро меняющемся мире. Достоевский, находившийся в расцвете своего пророческого дара, тщательно готовился к решающему литературному сражению — 1881 год он собирался целиком отдать «Дневнику писателя», а 1882 полностью посвятить «Детям».
Здоровье должно было позволить, доктора не видели особых поводов для беспокойства (здесь я использую биографию из серии ЖЗЛ, написанную Юрием Селезнёвым, новую книгу Сараскиной ещё не читал). Однако судьба распорядилась иначе, опустив занавес земного бытия мастера 28 января (9 февраля) 1881 года.
Всего через месяц прославивший себя либеральными реформами гуманный и демократичный император Александр II, о котором историк Василий Ключевский скажет: «он не хотел казаться лучше, чем был, и часто был лучше, чем казался», гибнет от бомбы, брошенной террористами. Консерваторы, «сторонники хранительного строя», как называл их раньше Чаадаев, не скрывают своего ликования – они оказались правы! Вот они, плоды преступного попустительства всякому вольнодумству!
Парадоксальным, но безошибочным ответом на это злодейство стало бы продолжение незавершённых реформ, демократизация народной жизни и общественных институтов, в результате которой террористическая бесовщина лишилась бы всякого смысла, полностью утратив присущий ей мрачный героический пафос, которым она вечно морочит головы юным русским романтикам. Наследник престола совсем не был глупым человеком, однако логика пережитого страной психологического аффекта, по его мнению, требовала иного решения. Дьявольский механизм уже работал. В России начинались глухие годы политической реакции и мракобесия, за которыми с неизбежностью обратного хода маятника следовала революция.
Достоевский подвергает жёсткой критике материалистические идеи современного ему европейского социализма, ему ненавистна сама мысль о счастливом обществе, основанном на стремлении к социальному равенству и материальному достатку, но забывшем о своей духовной составляющей. Он понимает, что это ложь. Он изображает такое общество в поэме Ивана Карамазова о великом инквизиторе, и это по-настоящему страшно, поскольку сейчас пророчество Достоевского сбывается на наших глазах.
Каста правителей, возомнивших себя богами, осуществляет свои представления о простом счастье для всего человечества. Людям обеспечен тот самый материальный достаток, им дозволено жрать и совокупляться сколько угодно, однако под страхом немедленной смерти запрещено мечтать и мыслить. Любые разговоры о несбыточном неминуемо ведут на костёр. На кострах горят безумные проповедники, поэты, философы и прочие романтики. Горит творческая мысль человечества, поскольку она всегда есть мечта о чуде. Хотя только она и способна иногда сделать чудо реальностью. Правители творят зло не ради собственной жестокости, а из самых гуманных побуждений. Они запрещают людям мечтать, потому что мечты приносят им страдания из-за того, что их нельзя воплотить немедленно. Человек не имеет права страдать, он обязан всегда быть счастливым, хотя порой хотел бы обратного.
Великий инквизитор горделиво обвиняет Христа в том, что открытый Им тернистый путь к вечной жизни способны одолеть немногие, зато современные человеколюбцы подумали обо всех остальных. Да, они умрут навсегда, зато умрут принудительно счастливыми.
Это так похоже на мир, в котором мы живём сегодня. Нас не жгут на кострах, нас просто лишили времени. Мы пользуемся умными устройствами, а холодильник забит продуктами, наполовину состоящими из пластика, но ради обладания этими благами вынуждены заниматься постоянной деятельностью, никогда не позволяющей поднять головы. А свободную минуту следует уделить всплывающей на экране бессмысленной рекламной новости о том, как Шнур составил дуэт с Инстасамкой, теперь они будут воспевать потребительство вместе. Но об этом же узнают все, и нам надо быть в курсе.
У нас нет времени для того, чтобы взглянуть на звёздное небо. У нас ни на что нет времени.
Разговоры о смерти, страданиях и прочих признаках несовершенства мира у нас тоже не приветствуются, Дзен за такое может и санкции применить, чтобы неповадно было. Не думай ни о чём, кроме того, чем можешь овладеть за сходную цену и обязательно будь счастлив, иначе…
Многие чувствуют, что угодили в хитрую ловушку. И начинают понимать, насколько Достоевский был прав.
ФМ стал противником революции, да. Но до этого он успел побывать среди революционеров и пройти каторгу, которая быстро учит тщательно «фильтровать базар». И конспирации учит. В его Пятикнижии мы находим, пусть и под предлогом их осуждения, полный арсенал революционных идей, которому позавидует любой из запрещённых социалистических трактатов того времени. Прежде обсуждавшиеся в тайных кружках, эти идеи становятся предметом внимания всех любителей занимательного чтения, то есть уходят в народ. Такие книги могли выйти в свет только в том случае, если их автор вне подозрений по части благонадёжности. Поэтому Достоевский заблаговременно приобретает репутацию патриота, затем консерватора, охранителя и даже немножко мракобеса. Это ему нетрудно, он сильно разочарован в некоторых своих знакомых по революционному лагерю, которые оказались людьми мелочными, суетными и самовлюблёнными.
Впоследствии Достоевского будут называть то «борцом за освобождение человечества», то «махровым реакционером». А он просто писатель. Его интересует не пропаганда каких-то идей, а их преломление в человеческих душах.
В «Бесах» он показывает, как ясная и светлая, изначально христианская мысль о социальной справедливости и обществе нестяжательства усилиями ловких людей становится средством грубой манипуляции и нового порабощения. Мы видим, как одержимость идеями лишает человека эмпатии, буквально пожирая его осознание. Какой из такого революционер? Какую революцию он совершит? Разве что убьёт кого-нибудь. Или повесится. Революция невозможна без духовного преображения. Она и есть духовное преображение. А всё остальное бунт, бессмысленный и беспощадный, о котором писал Пушкин. И в случае победы этот бунт приведёт к установлению новой тирании, а лет через семьдесят она будет сметена новым революционным подъёмом. И так без конца.
Всякий раз молодые люди с одухотворёнными лицами будут произносить одни и те же правильные слова, отзывающиеся благородным гневом в сердцах слушателей. А когда их мечта осуществится, и дивный новый мир вступит в свои права, этих романтиков быстро обвинят в неправильном понимании революционных идей и закатают в тюрьмы. На их место придут равнодушные чиновники, и государство займётся своим привычным делом — подавлением инакомыслия, поощрением доносов, пытками и казнями. Из бесконечного круговорота насилия нет выхода. Или всё же есть?
Единственная революция, которую Достоевский точно бы одобрил и поддержал — это революция Христа, назвавшего себя «звездой светлой и утренней». Мы знаем, что это планета Венера, которая сияет в лучах восходящего солнца. На древнерусском её название — Денница, а на латыни — Люцифер. Никто кроме Христа не отважился принять это грозное имя.
Подождите, но Люцифер — известнейший символ революции, бунта против несправедливого устройства мира. Да, всё верно. Христос и есть настоящий революционер. Только он предложил новый тип общественного устройства, альтернативный государству и отрицающий всякое насилие. Спаситель назвал его церковью.
Взглянув на известные нам церкви, мы усмехнёмся. Но не будем спешить с выводами. О такой ли церкви говорил Христос?
Первую общину новой церкви Алёша организует из внимающих его речи школьников на последних страницах «Братьев Карамазовых».
Прекрасная Церковь будущего
Итак, подводим итоги и сводим воедино все упомянутые выше линии нашего расследования. А также приводим необходимые доказательства.
На мой взгляд, главной идеей романа «Дети» (короткое и ёмкое название в духе Достоевского подчёркивает устремлённость его последнего художественного высказывания в будущее, идеальная логическая рифма к «Братьям», то есть современникам) должна была стать мечта писателя о новой Церкви, объединившей всё общество в едином духовном порыве и реализующей проект русского социализма, который приобретает всемирное значение.
О том, что эта мысль владела Достоевским, свидетельствует его последний литературный текст, выпуск «Дневника писателя» за январь 1881 года, опубликованный уже после смерти автора. Продолжая полемику с Александром Градовским по поводу Пушкинской речи, он пишет:
«Вся глубокая ошибка их в том, что они не признают в русском народе церкви. Я не про здания церковные теперь говорю и не про причты, я про наш русский «социализм» теперь говорю (и это обратно противоположное церкви слово беру именно для разъяснения моей мысли, как ни показалось бы это странным), цель и исход которого всенародная и вселенская церковь, осуществленная на земле, по колику земля может вместить ее. Я говорю про неустанную жажду в народе русском, всегда в нем присущую, великого, всеобщего, всенародного, всебратского единения во имя Христово. И если нет еще этого единения, если не созижделась еще церковь вполне, уже не в молитве одной, а на деле, то все-таки инстинкт этой церкви и неустанная жажда ее, иной раз даже почти бессознательная, в сердце многомиллионного народа нашего несомненно присутствуют. Не в коммунизме, не в механических формах заключается социализм народа русского: он верит, что спасется лишь в конце концов всесветным единением во имя Христово. Вот наш русский социализм!»
Дальше ФМ говорит о том, что церковь будущего станет вселенской. Его идеи всегда имели всемирный размах, охватывали человечество в целом. Всякая изоляция России от мировой культуры была ему чужда. Об этом очень хорошо сказано в Пушкинской речи:
«Ибо русскому скитальцу необходимо именно всемирное счастие чтоб успокоиться: дешевле он не примирится».
Согласно мысли Достоевского, церковь созидается в духе и ради духа, и только затем становится фактом земной жизни, принося практические результаты в виде справедливого и процветающего общества. Важно понять, что иного пути нет, а разнообразные бесовские наваждения нам слишком хорошо известны.
В цитате я выделил момент, ясно указывающий на то, что писатель говорит не о существующей в России православной церкви. Он был верующим человеком и никогда не порывал с православием в отличие от Толстого. Религиозные обряды имели для него силу, поскольку в полной мере хранили дух и смысл любимого им раннего христианства. Другое дело, что социальная роль православной церкви, находящейся в подчинении у государства и выполняющей его политическую волю, его не устраивала.
Церковь будущего он понимал в раннехристианском, гностическом смысле как свободное братское единение людей, поддерживающих друг друга на трудном пути к истине и свету. В такой церкви нет иерархии и формализма, но есть духовные наставники, способные дать каждому необходимый совет.
Понятно, как его мысли воспринимались церковниками того времени, и цензурный комитет запрещал печатать для народных библиотек отрывок из «Братьев Карамазовых» — рассказы старца Зосимы из- за «мистически-социального учения, несогласного с духом учения православной веры». Что они сказали бы о романе «Дети», в котором идеи Зосимы наверняка получили бы развитие, трудно себе представить.
Разумеется, развивать идею новой церкви в романе должен был Алексей Карамазов. К этому времени он проходит сложный путь, по воспоминаниям А. Г. Достоевской, стенографировавшей наброски к будущей книге, которые диктовал ей ФМ, его брак с Лизой Хохлаковой окажется весьма драматичным. Что нетрудно себе представить, вспоминая порывистый и противоречивый характер этой девочки в «Братьях». Дмитрий вернётся с каторги — значит, его побег в Америку с Грушенькой не удастся. Это всё, что мы знаем.
Среди читателей «Братьев» ещё при жизни Достоевского распространились слухи о том, что в новом романе Алексей Карамазов станет цареубийцей и будет казнён. Об этом говорил даже один из собеседников Достоевского издатель и публицист Суворин. Я считаю это предположение ошибочным. Понятное дело, тогда вся Россия обсуждала неоднократные покушения народовольцев на императорскую особу, и ФМ не проходил мимо. В полемическом разговоре он вполне мог обыгрывать такую версию. Однако в «Детях» великий мастер никогда не нарушил бы логику первого тома, в начале которого он даёт общую характеристику главного героя дилогии:
«Дело в том, что это, пожалуй, и деятель, но деятель неопределенный, невыяснившийся. Впрочем, странно бы требовать в такое время, как наше, от людей ясности. Одно, пожалуй, довольно несомненно: это человек странный, даже чудак. Но странность и чудачество скорее вредят, чем дают право на внимание, особенно когда все стремятся к тому, чтоб объединить частности и найти хоть какой-нибудь общий толк во всеобщей бестолочи».
В этом исполненной тончайшей иронии отрывке указывается на то, что во время своей жизни герой не привлечёт к себе внимания широкой общественности, а его напряжённое духовное подвижничество у многих будет вызывать насмешки. К цареубийце, становившемуся объектом пристального внимания миллионов людей во всём мире, такое описание явно не подходит.
К тому же Алексей хорошо запомнил урок брата Ивана: всеобщее счастье не может быть основано на убийстве.
Однако тема революции и цареубийства в романе должна была прозвучать очень отчётливо, и на роль революционного романтика просто напрашивается Коля Красоткин, яркий и сложный образ которого врезается в память при чтении первого тома. Алексей скажет жадно слушающему его Коле: «вы прелестная натура, хотя и извращенная».
И Алексей, и Коля остро чувствуют боль этого мира и охвачены состраданием к людям, причём сострадание это активное, деятельное. Однако мысли о способах исцеления этой боли у них разные.
Основным конфликтом романа «Дети» как раз и могло стать острое идейное противостояние двух стратегий великой финальной битвы за спасение человечества и его вечное счастье – материалистического и духовного. И выбор самого Достоевского здесь очевиден.
Олег Воробьёв
В закреплённом комментарии оставляю ссылки на ютьюб и ВК Олега.