Поняла, что соскучилась по взгляду со стороны... очень люблю всё-таки возить туристов из других городов именно по маршруту Тальцы-Листвянка, ибо всё им там в новинку, всё ново, свежо... иногда буквально:
Когда всё время возишь "своих", которые эти красоты видели не раз и не два, то всё-таки и рассказ другой, и эмоции другие. И сама я, конечно, более сдержанная:
Каждый раз, когда открываются передо мной такие пейзажи, то хочется завыть песни юности группы Мельница:
Далеко по реке уходила ладья,
За тобою ветер мою песню нес.
Я ждала-ждала, проглядела очи я,
Но покрылся льдом да широкий плес.
Но пришла зима, холодны небеса,
Под покровом вьюг пролетает век.
На плече моем побелела коса
И любовь моя не растопит снег.
Так пела Хелависа, чьей горячей поклонницей я не была, но какие-то песни помню наизусть - это уже просто часть юности...
В городе же всё иначе... только ночью прихватывает крепкий минус, и стоит выйти на улицу после восьми - улицы тонут в полумгле, нечёткие очертания домов тонут в тусклом свете фонарей и густом разреженном воздухе, который всегда зимой видим, осязаем... он так заметен, что мы невольно сторонимся тех, кто проходит мимо, обдавая нас паром своего дыхания - человек уходит вперёд вполне себе пароходом, оставляя выдох, а ты машинально отворачиваешься, чтобы не вдохнуть, хотя летом тебе бы это просто не пришло в голову....
Фонари помигивают разными цветами, и это слегка координирует время - если бы они рассеянно и растеряно мигали жёлтым - это была бы глухая полночь; то самое время, когда все уже угомонились, помаргивая мониторами, экранами, выдавая себя голубоватыми тенями на шторах, что-то они за ними лениво едят, что-то пьют, может быть даже... спят. В городе за каждым окном чудится тепло... здесь - холод, ибо половину изб не топят:
И от каждого белого клуба пара в воздухе хочется побыстрее нырнуть куда-то, где хлопнет деревянная обледенелая дверь, впустив с тобой зиму с глухим, но гулким звуком - и такое деловитое топанье валенок друг о друга!.. Комья снега всегда отвратительны - на рейтузах, на валенках, на варежках... особенно на варежках! - их всегда хочется выкусывать по-собачьи зубами, но торопливая взрослая рука не больно, но сердито бьёт: "не смей! тащишь в рот всякую заразу...". И продолжение взрослой ненависти к комьям, невкусанным, к запаху мокрой шерсти варежек и подтаявших льдинок на штанах, на которых никогда не хватает свободных батарей в детских садах...
Восстающие из снега и из мёртвых - рыбьи головы и хвосты на обледенелых досках прилавков, оранжевые плоды хурмы, чуть тронутые инеем, краснолицые языческие женщины, перевязанные пуховыми платками крест-накрест, с подрезанными кончиками-пальчиками - те примитивные митенки всегда наводят на мысль об отрезанных и обмороженных пальцах - красные, распухшие... как те детские отмороженные носы и щёки, которые становятся нечувствительными, пылая нездоровой зарей, а после пылая спелой свёклой.
В Тальцах все рынки в этот час пусты, но... у меня есть и городские торговые ряды в мороз, которые не менее эффектны:
Да, морозы настоящие можно всегда отличить на фото по цвету. Всё, что снято в минус тридцать и ниже (конкретно это фото снято в минус тридцать семь, помню), выглядит синим... как тот самый мерцающий телевизионный экран с улицы...
Здесь же видно, что мороз будто понарошку - утренний и приятный... тот самый, который сулит "мороз и солнце... день чудесный!":
В глубинах дворов потихоньку вырастают ёлки - худые, хмурые... воображение могло бы срифмовать "волки!" - но нет... ёлка, вырастая из глухой и густой тьмы, зловещей никогда не была... хотя неподвижно висящие лампочки, кое-как выкрашенные красной и зелёной краской, бумажные чудовища, которые тихо поворачиваются туда-сюда, шевеля бумажной бахромой бород и перьев... но мы точно знали, что это колдовство - доброе. Проще - волшебство. После такого слова ни у кого сомнений не возникнет. А деревянный каркас горки вызывает восторг и замирание где-то под ложечкой - и неважно, сколько ушибов, порезов, рассаженных подбородков и бровей... и рёв! - рёв, поднимающийся над тёмным двором - к холодным равнодушным звёздам. О, первая наша общая драма!..
Лёд горки по цвету напоминает мясо свежего (или подсоленного) омуля... серебристо-голубовато-розоватая внутренность рыбьего студня. К оттепели лёд и впрямь похож на холодец - но уже действительно варёный - с желта...
Каркас горки - рыбий хрупкий скелет, замороженный зимой, закалённый водой, расшатываемый топотом ног и равнодушный к ежеминутным взлётам и падениям.
И сколько ж раз эти взвизги вниз! - спёртое дыхание - вверх! - и вдруг... посреди двора, посреди двадцатого века, посреди детства и зимы - мысль:
-И зачем это? - и это всё? - скучно.
Тряхнув головой, смеёшься и бежишь опять, но, может быть, чуть подустав и охладев. Как и все занятия, не отягощённые головой, прискучивают, - так и занятия, поглощающие интеллектуально, вдруг отрезвляют: - не хватает... чего-то не хватает. Очередное противоречие духа и тела.
И в молодости - эти масленичные какие-то катанья гурьбой, когда ещё более важно, чем раньше, чью руку ты зажимаешь неловкой варежкой; пытаешься разглядеть лицо сбоку, отдуть прядь, прилипшую к уголку рта, поправить тыльной стороной руки наползающую шапку ли, чёлку, опушку капюшона... и уже нет того детского шарфика, которым завязывают всем местным Пятачкам рты взрослые Винни-Пухи, но концы длинного "шарфа до сапог" (у какого-то писателя был хорошо схвачен этот образ девиц 80-ых, курящих на крыльце института в шарфах до сапог и с густо подведёнными глазами...); концы шарфа надо подобрать, плюхнуться как-то мягче, легче, но щиколотку, зажатую сапожком, непременно прижмут, локоть вывернут, шубка распахнётся, кудряшка в рот забьётся... и вся эта орущая и вопящая куча-мала юнцов, которая несётся с ледяного склона, а потом ты торопливо отползаешь, чувствуя униженность, свою неуклюжесть и беспомощность в тот момент, торопливо оправляешь одежду и второй раз только качаешь головой:
- Нет, я больше не хочу, - отходишь и пристукиваешь каблучком о тротуар: - Чёрт, холодно!..
На память приходят ледяные дворцы, которые охраняют наряды милиции, а шпили и впрямь выглядят заманчиво - отломить верхушку у макушки маковки и... лизнуть. И льдистые хрустали, подсвеченные лампочками изнутри - лимонно-жёлтые и нежно-розовые цвета высвечивают водоросли внутри, домики кажутся марципановыми - мы все читали "Щелкунчика" и мечтали о Божественном Марципане, который... разочаровал меня через двадцать лет так, как разочаровывает сбывшаяся мечта.
Если меня читают те, у кого не строят ледяных городков, скульптур, часовен, горок, беседок, кораблей, деревьев, то вам сюда:
Неуклюжий ребёнок-медвежонок забирается с божьей (а точнее с родительской) помощью на льдистое сооружение, подминая его тёплым шерстяным животом, обхватывая варежками, а в кулаке у него непременно зажато оружие - ледянка. Ребёнок же варвар - как же он без своего нехитрого оружия из пластика?
Зверёнок испускает победный клич, но его опять осаживают: - Не кричи на морозе - горло застудишь. Ну-ка, слезай вообще! - штаны, наверное, промокли... иди сюда!
Бесцеремонные руки спускают с вершин, а ребёнок, неловко вывернувшись, смотрит на сверкающие ледяные копья, пилястры, кристаллы и мостики:
-Какие штаны, мама? ты о чём вообще? - опять этот треклятый ваш быт? не промокли у меня ноги, а и промокли? - что с того? - я не сахарный...
-Пойдём... ещё в гастроном на Ленина зайдём - успеем. Надо сахар, молоко кончается...
Тигрёнок слушает в пол-уха и только в густой тесноте и толкотне людей понимает, что сказка на сегодня закончилась, а ему жарко, неудобно, всё чешется нестерпимо... хочется повернуться - но только всем телом, шапка наползает на глаза, кусает лоб, натирает под подбородком... ребёнок припадает к витрине, закрыв глаза, прижимаясь открытым ртом, щекой, носом - остаётся след, как на зимнем окне...
Но космонавтёнка поднимают за шиворот и энергично встряхивают... думаю, что нет нужны озвучивать - нам надоело это ещё тогда, но мы забыли и... завязываем рты своим детям, чтобы и тем было неповадно собирать грязь с заманчивых витрин, хотя в душе что-то замирает на долю секунды, когда мы слышим в песне: "по сладкому поту румяных витрин...", но это то душевное движение, которое нельзя оформить мыслью.
Но в тускло освещённом магазинчике, на фоне голубых и толстых стен, вдруг заманчивыми начинают казаться брикеты киселя... мало того! - и сейчас я всегда хочу купить кисель, чтобы готовить десерт. Заманчивыми кажутся и пакеты с сахаром, которые похожи на сникших птиц - по форме - тушки белых голубок... и молоко льётся в белую чашку, наполненную горячим варевом рыжего или розового цвета, льётся и расцветает тонкими узорами укропа и прочих соцветий на окне... и лицо поднимается над чашкой и вглядывается в узоры.
-Пей, а то остынет - будет невкусно... ложку, может, дать?
В сонном мареве, сытом детском осоловении, наступает момент, когда сверкающая ледяная карусель, из фильма про Мэри Поппинс, начинает раскручиваться назад, - голубая краска магазинчика уже напоминает о холодном зале филармонии, где сидишь, тюпаешь валеночками об пол, ковыряешь вытертый бархат кресла, зеваешь и... вдруг обрадованно вскидываешь голову:
- Это хотя бы знакомо - вступают мечущиеся и тревожные скрипки Вивальди -
Зима.
В детстве это была совсем не зима, но тогда и хватало тебя на минуту-две... а потом начинал озираться, считать грязно-белые полукружья в шторах-маркизах, изучать лепнину вокруг герба над, смотреть на женщину с тонкой белой рукой с полоской часиков - рука взлетает в тех местах, где музыка тебе нравится. Смычок опускается, женщина поправляет очки или выбившуюся прядь волос, а время заполняет густая и тяжёлая виолончель или что-то медно грохающее, но ты мучительно ждёшь только взлёта смычка - не потому, что интересно, а потому что уже неважно, чего ждать... конца-то этому не предвидится.
И хорошо, правда?
А ещё как тут не процитировать "монистовый звон монгольских стремян - ветрами рождён и ливнями прян?", раз уж видишь "двери Тамерлановы"?..
Если что - то я опять цитирую певицу Хелавису, ибо тут такие этнические напевы и мотивы, которые трудно в памяти игнорировать:
По лазоревой степи
Ходит месяц молодой,
С белой гривой до копыт,
С позолоченной уздой…
Монистовый звон…
Монгольских стремян —
Ветрами рождён…
И ливнями прян.
Из кувшина через край
Льётся в небо молоко;
Спи, мой милый, засыпай…
Завтра ехать далеко…
Вспомнилось, что я с детьми классе в пятом обычно на английском учу песню "Ярмарка в Скарборо", и там герой и героиня говорят обмениваются посланиями: - мол, я буду твоей любовью, если ты сошьёшь мне батистовую рубашку без единого шва, а ещё без иголки... да, хорошо, если ты мне выкопаешь колодец без воды, где я её постираю.
-Отлично, после того, как постираешь - высуши её на кусте терновника, который не цвёл со времён сотворения Адама...
-Отлично, найди мне акр земли между сушей и морем...
-А ты его должен вспахать рогом и засеять один-единственным зёрнышком...
В общем, не очень хотят молодые люди встретиться и быть вместе, - подытоживают пятиклашки (если дети ловкие и шустрые, то я начинаю эту долгую сагу о петрушке, розмарине, чабреце и шалфее разучивать раньше - там куплетов мно-о-ого!).
Поедем на ярмарку в Скарборо? - как-то в шутку сказала я по-английски, не ожидая ответа.
-Ноу, - твёрдо ответил десятилетний Иван, строго глядя мне в глаза:
Очень люблю Ангару, когда она ещё не замёрзла, когда она ещё выбрасывает на берег чуть мёрзлые водоросли... и часто похожа на неласковый взгляд серых глаз. Зимой мне всегда втайне хочется бросить туристов и перейти реку по льду, засыпанному снегу, чтобы узнать, что там - на другом берегу. Никогда ведь не была - и не буду...
Ещё неубранные рыбацкие сети... сейчас-то уже убрали, не беспокойтесь:
В общем, заканчиваем с Тальцами, прощаемся и... едем дальше - в Листвянку, где всё будет иначе:
Да, если вы ещё не насытились Тальцами, то у меня они есть праздничные - когда там в лесу вполне возможно встретить Деда Мороза, Снегурочку и... это забавные встречи - спонтанные:
В Листвянку и лимнологический музей мы с вами тоже ездили... я там гуляю по дендрарию и удивляюсь, что нет ни снега, ни холода и... вообще всё другое (фотографии все сделаны в один день, если что). Впрочем, доезжаем мы туда уже сильно после обеда... а это, конечно, уже совсем другая картина мира:
Зима здесь в течение дня сменилась капающим, слепящим, слезящимся мартом, но с непременным ветром, гоняющим по чёрным непросохшим дорогам пластиковые пакеты и свернувшиеся листья.
Эти мёртвые листья, напоминающие птичек, повесивших серые шейки, напоминающие свёрнутые и жалкие пергаменты, - единственное, что cвидетельствует о мелькнувшей осени. Когда она была?.. В начале сентября всё горело солнечной зеленью августа, после - что-то прошуршало мимо меня, позвенело золотом, потом опустилась ватная серость, грязная и жирная земля, которая порой растаскивалась по подъездам и асфальту и вот уже нас занесло белоснежным саваном снега, и вряд ли он уже растает совсем...
Остатки былой роскоши нет-нет, да и вспыхивают кое-где... вчера, например, на капоте жигулей цвета тёмного баклажана какие-то бабушка с дедушкой торговали помидорами - ярко-красными, золотистыми, лимонно-жёлтыми. Помидорами и крупными тыквокабачками. И стайки женщин тут же слетелись как мотыльки, торопливо сдёргивая перчатки с озябших рук, торопливо и плотоядно щупающих помидоры, и я порадовалась, что у меня не было лишних денег, т.к. непременно бы соблазнилась тоже, в ущерб чему-то.
В такие минуты я ощущаю себя вполне среднестатистической женщиной в беретке, деловито и бодро снующей в толчее микрорайонного торгового ряда, твёрдо знающей, что если нет денег, а нужен шикарный десерт, нужно просто купить за семнадцать пятьдесят брикет киселя (либо абрикосовый, либо черносмородиновый - и только!), сварить его согласно инструкции, перелить в высокие стеклянные кружки для латтэ и тонкой струйкой влить холодное молоко, которое тут же начнёт клубится облаками внутри стакана, трескаться на поверхности корочкой мартовского льда и на вкус будет просто горячая лава июля со льдом января (см. фото выше).
Также я знаю, что шведское печенье, которое можно покупать пачками в центре города и килограммами - на окраинах - нужно разбивать в ступке пестиком очень прицельно - чтобы цветочек раскалывался на четыре или пять разбитых сердец. И если выкладывать ими поверхность торта, а сверху поливать шоколадкой, растопленной на водяной бане - это внешне почти не отличимо от лепестков миндаля...
Это что-то вроде советов Туве Янссон - натирать камешки маргарином, если вы хотите, чтобы они и дома, в чашке, сияли так, как на морском берегу:
Сухие трупики кленовых "вертолётиков" дрожат в свете фонарей, пляшут тенями на стенах домов, ветки мотаются в вышине, и время вполне себе зловещее...
И вспоминается чёрная густая тьма прошлогоднего Питера, где не рассветает ни в восемь, ни в девять, а слабо-слабо светает в десять, чтобы начать смеркаться хлопьями туч этак в пять часов, и ощущения декабря не покидало меня, одуревшую от смены поясов, от жары в своей куртке, которую я постоянно расстёгивала, дергая молнию так, как не дёргала туда-сюда в октябрьской Швейцарии. Потеря времени (будто перелетела в прошлое, которое прожила недавно), чёрная и жирная земля Михайловского и Таврического садов, подбитые жар-птицы кленовых листьев, которые я собирала с упорством маньяка, вызывая лёгкое удивление коллег, которые все были из мест не столь отдалённых от столиц, но чаще ограниченных своей географией не лучше меня - местные не представляли себе Москвы, не местные - Питера. И ходили стройными рядами в Эрмитаж. В смысле, что есть масса москвичей, которые не знают Петербурга и... масса петербуржцев, которые не знают ни Якиманки, ни Остоженки, ни Пречистенки, и эти реки дорог, эти кольца бульваров и золотые маковки куполов им не снятся...
А потом я запомнила, как пила чай с Еленой Владимировной из пузатого чайника с маками, а ей дочка улыбалась, а собака бешено лупила хвостом, а потом я, в задумчивости, поехала в противоположную сторону, видимо, Петроградка меня не хотела выпускать, а слегка поиграться, - и я ей это милостиво позволила; затем - задумчиво стояла в каком-то книжном, пытаясь понять, что, во имя всего святого, можно привезти из поездки, чтобы не разориться в конец, потом я ехала от метро Академическая, медленно соображая - успею я на самолёт? Пытаясь успокоить себя тем, что там регистрация заканчивается впритык вылета... и в этой абсолютной ноябрьской черноте я громыхала чемоданом по камням улицы, нервничая, что почему-то автобусов в аэропорт в этот час нет, но есть переполненные маршрутки с недобрыми людьми, которые на них бросаются, и всё это напоминает ночь, когда в ледяной воде приходилось вплавь добираться до шлюпки "Титаника".
Мимо меня проплыл золотистый автобус с надписью "река Оккервиль", махнул чёрно-жёлтым боком-плавником, и поманил какой-то литературной и несбыточной реальностью, - что уплывало на том автобусе? - какой-то вариант собственной судьбы?.. Тут я наконец вздохнула и протолкнулась в какую-то маршрутку, где, скрючившись буквой зю, доехала таки до Пулково, в котором счастливо оказалась вовремя, и пила дорогой и невкусный чай в грязном подобии "шоколадницы", не зная, что где-то наверху - в одной из стеклянных башен - меня ожидает священный аппарат с кофе в бумажных стаканчиках, чипсами, конфетами, - с тем, что душа пожелает, и совесть не воспротивится (я о цене).
Здесь всё иначе, и автобуса до реки Оккервиль ниоткуда не выплывет, но, подозреваю, что я и сейчас в него не сяду, но Бог, видимо, решил, меня сделать более духовной и менее материальной, поэтому мне приснился храм Спаса-на-Крови, а там... рынок. С огромным бассейном, выложенным сверкающим кафелем, сверкающий хромом и никелем... а за прилавками стояли бодрые продавцы, демонстрируя то опахало из листьев фиговой пальмы, то небывалой величины инжир, то сахарный тростник, то корицу, то мирру...
-А где то место, где лежал Александр Второй? - шёпотом спросила я, отрываясь от перил.
-Пойдёмте, - сказал экскурсовод и... отвёл меня в служебный туалет.
-Вот, здесь он и лежал, - сказал он, распахивая дверь.
При виде этого я начала рыдать и рыдала так сладко и самозабвенно, что прибежали все экскурсоводы храма и начали меня успокаивать наперебой, рассказывая, что теперь Александр лежит под миртам в тёплом краю, а у изголовья его могилы, дескать, стоит ангел из чёрного мрамора.
-А как же Петропавловская крепость? - чуть не сорвалось у меня с языка, но картина нового места упокоения Александра Второго казалась столь мирной и прекрасной, что я шмыгала носом, вздрагивала, утиралась рукавом и соглашалась.
Да, согласна: надо меньше проверять детских тетрадей... из последних перлов:
- "Александр 2 бы всё равно попался - ведь его стерегли на каждой улице"
- "В стране началось активное движение: ведь людей было много. Хорошо стала развиваться промышленность: пищевая, текстильная и металлургическая. Но последняя развивалась медленнее, чем первые две. Чугун лили медленно и неспешно".
- Степан Халтурин состоял в организации "Народная воля", но работал во дворце работал краснодеревщиком (это специалист по красному дереву).
- Город Томск расцвёл также быстро как и увял...
А лиственницы ещё какие-то в Листвянке стоят. И вдохновляют примером стойкости, необыкновенной жизнеспособности и веры в лучшее...