Георгий Иванов — один из самых загадочных и противоречивых поэтов Серебряного века: лирик-экзистенциалист и мемуарист-сновидец. Полжизни провел во Франции, но никак не мог «отпустить» Россию — единственную возможную для него точку отсчета. Современники называли его «принцем без короны», «поэтом в чистом виде» и «певцом безвременья», Сам Иванов утверждал, что задача поэта — создать «кусочек Вечности», даже если это потребует невосполнимых душевных жертв. «Ямал-Медиа» рассказывает о поэте-эмигранте, со дня рождения которого 9 ноября исполняется 130 лет.
Георгий Иванов: ранние годы и начало творческого пути
Георгий Владимирович Иванов родился 29 октября (10 ноября) 1894 года в родовом имении в Ковенской губернии. С раннего возраста проявлял интерес к литературе и искусству. Его родители — из семей потомственных военных. Будущий поэт тоже попытался выбрать армейскую стезю, но спустя четыре года оставил кадетский корпус: карьера офицера его не привлекала.
Уже в юности Иванов коротко сошелся с акмеистами и эгофутуристами, стал членом «Цеха поэтов», где царили Николай Гумилев, Анна Ахматова. Был очень общительным, и круг этого общения был широк. Из этого множества знакомств, разговоров и впечатлений сформировалось то, что позже стало причиной негодования многих, — мемуарная повесть «Петербургские зимы».
Летний сад в Петербурге в 1911 году. Фото: Фотоателье Карла Буллы/Центральный государственный архив кинофотофонодокументов Санкт-Петербурга/russiainphoto.ru
Первая книга Иванова «Отплытие на остров Цитеру» вышла в конце 1911 года, когда автору было всего 17. «Патриарх» Серебряного века Валерий Брюсов в своих отзывах был сдержан, отметив умение автора выдержать стиль и находить изысканные метафоры, но указав на отсутствие самостоятельности. Акмеист и переводчик Михаил Лозинский более глубоко оценил дебют юного поэта, предсказав ему уверенный путь в литературе. Гумилев увидел в стихах Иванова истинную ценность, отметив их физическую приятность при чтении, вкус и необычные темы, а также особую грациозную «глуповатость» по пушкинским канонам.
В дальнейшем мотив путешествия станет приметой лирики Иванова, только место поездки на остров Любви займет переправа через Стикс — жестокость эпохи и совсем не радужных странствий принудит сменить «глуповатость» на безысходность. Плавание станет символом тягостного жизненного пути, преодоления ужасов бытия через искусство и отплытия в смерть. В 1937 году, в эмиграции, Иванов издаст книгу с таким же названием, но уже с совершенно другими стихами.
«Приближается звездная вечность,Георгий Иванов
Весной 1914 года Иванов выпустил вторую книгу стихов — «Горница». Рецензий на нее почти не было: началась война. Впрочем, Вадим Шершеневич, будущий лидер имажинистов, скептически отметил: «Стихи Иванова — ненужная книга», но не смог это обосновать. В то же время Гумилев в «Письмах о русской поэзии» более точно охарактеризовал творчество Иванова: «Он не мыслит образами, ему просто хочется говорить о том, что видит». Глава «Цеха поэтов» уловил «инстинкт созерцателя» молодого поэта, который только начинал учиться наблюдать и понимать, зрелость и глубина его творчества были еще впереди.
Вид на Санкт-Петербург с Николаевской набережной. Начало 1910-х гг. Фото: Фотоателье Карла Буллы/Центральный государственный архив кинофотофонодокументов Санкт-Петербурга/russiainphoto.ru
Первая мировая война ознаменовалась появлением сборника стихов «Памятник славы», но встретили его неоднозначно. И, хотя акмеист Сергей Городецкий высоко оценил техническое мастерство автора, другие критики отметили скромность его литературного таланта и недостаток поэтической силы. От большинства ура-патриотических стихотворений из книги Иванов впоследствии отрекся, оставив лишь несколько для своих последующих сборников.
В конце 1915-го он выпустил последнюю дореволюционную книгу — «Вереск». Отзывов было не в пример больше, но почти все — негативные. Городецкий заявил, что даже в предыдущем «Памятнике славы» поэт проявил больше таланта. Гумилев задался вопросом, почему Иванов описывает мир, но не выражает собственных чувств. Поэт Владислав Ходасевич и литературовед Владимир Жирмунский отметили ограниченность и отсутствие глубины в поэзии Иванова. Спустя годы он и сам признал свое дореволюционное творчество неудачным.
«Все образует в жизни круг —Георгий Иванов
Октябрьская революция и последующие несколько лет внесли и в жизнь, и в искусство полную неразбериху: говорить открыто стало опасно. В этот период Георгий Иванов опубликовал несколько политически острых стихотворений, что усложнило его положение, но, к счастью, всё обошлось. Однако ему нужно было как-то зарабатывать на жизнь. Николай Гумилев, возвратившийся из-за границы, рассчитывал жить на доходы от своих стихов, но ему до самого расстрела в 1921-м приходилось выступать за пайки — крупу и воблу, но чаще — одну воблу. Иванову, с его врожденной шепелявостью, стать чтецом было не суждено, и он занялся поэтическими переводами.
Под руководством Лозинского он переводил Байрона, Кольриджа, Бодлера и других поэтов. Молодое советское государство не имело возможности издавать все эти переводы, многие из них сразу сдавали в архив. Отсутствие публикаций и вечная вобла едва не вынудили Иванова поступиться художественными и личными принципами. Но случайно на рецензию к Александру Блоку попал его дореволюционный сборник «Горница»...
Александр Блок в 1920 году. Фото: Моисей Наппельбаум/МАММ/МДФ/russiainphoto.ru
Блок высоко оценил талант Иванова, отметив мастерство и художественный вкус молодого поэта, хотя и указал на некоторые недостатки.
«В небе над дымными доламиГеоргий Иванов
Почти хвалебная рецензия Блока была лучшей из возможных рекомендаций: Иванова согласились издать. Но последняя его книга в России, «Сады», вышла в 1921 году уже без Блока — и на нее со всем жаром набросились критики разного калибра, обвинив поэта в несвоевременности и эпигонстве. Даже его бывшие наставники Михаил Кузмин и Игорь Северянин высказались о книге с ехидцей — именно тогда отношения с ними у Иванова полностью испортились, что отразилось впоследствии в мемуарах «Петербургские зимы». Единственное непредвзятое мнение о сборнике «Сады» выразил писатель из группы «Серапионовы братья» Лев Лунц, который указал, что стихи Иванова настолько образцовы, что это само по себе ужасно.
Юрий Анненков «Портрет Михаила Кузмина». Источник: rusmuseumvrm.ru
Но «Сады» были лишь прелюдией к его будущим произведениям. И, если бы Иванов ничего больше не написал, возможно, негативные оценки его творчества до сих пор бы определяли его литературную судьбу. Однако дальнейшие десятилетия позволили по-новому оценить его ранние произведения.
После смерти Николая Гумилева Иванов возглавил «Цех поэтов», однако тень бывшего лидера словно давила на него, а он не обладал ни поэтическим престижем, ни героической биографией офицера-поэта. Советская Россия тоже в нем не нуждалась, оставался один путь — в эмиграцию.
«Жизнь потерял, а покой берегу»: эмиграция и довоенная жизнь за границей
В 1922 году Георгий Иванов и его жена Ирина Одоевцева покинули Россию. Официально он якобы отправлялся в Берлин для изучения театрального репертуара по поручению института истории искусств Петрограда.
Первым пунктом действительно стал Берлин, центр русской эмиграции, а через год они переехали в Париж. Там Иванов вместе с коллегами по «Цеху поэтов», Николаем Оцупом и Георгием Адамовичем, основал альманах «Числа». Он публиковал в журнале критику, прозу и стихи, готовил к выходу сборник. Его рецензии внушали страх начинающим авторам — в эмиграции за свои острые статьи он получил прозвище Жорж Опасный.
Блеск и нищета Парижа в 1920-х. Фото: Everett Collection/Shutterstock/Fotodom
Но главным событиями в эмигрантской среде тех лет стал язвительный мемуарный сборник «Петербургские зимы» (1928) и последовавшая за ним затяжная «война» с Ходасевичем, который описывал Иванова как гордого, обидчивого и мстительного человека, да еще распространял слухи, как Иванов, Адамович и Оцуп якобы убили и ограбили богача в Петербурге, а затем на эти деньги сбежали за границу. Ходасевич утверждал, что ленинградская милиция требовала выдачи «преступников» у французской полиции, но получила отказ по политическим причинам. Ему верили: он приятельствовал с Максимом Горьким, получая последние новости из Советской России буквально из первых рук. В 1934 году конфликт закончился «холодным миром». Спустя пять лет Ходасевич умер, и слухи начали утихать.
Стихи Иванова конца 1920-х и начала 1930-х годов, вошедшие в сборник «Розы», (1931) стилистически уже совершенно отдалились от акмеистических канонов. Поэт, ранее использовавший скрытые цитаты, теперь прибегал к открытым центонным композициям, в его творчестве все увереннее звучали трагические мотивы.
«Это звон бубенцов издалека,Георгий Иванов
Начальные строки и часть последней — из одного из самых известных русских романсов, ошибочно приписываемых Блоку, — на самом деле принадлежали имажинисту-эмигранту Александру Кусикову. Впрочем, Иванов, возможно, не знал истинного автора, воспринимая их как символ огромной заснеженной страны, где навеки остался Блок. И именно в «Розах» появилось скандальное стихотворение со строчкой «Хорошо, что нет России» — царской России.
«Хорошо, что нет Царя.Георгий Иванов
Изображение создано при помощи нейросети Midjorney 7
С каждым годом нарастало его отчаяние, усиливалась боль, которую он испытывал, — и не только от ностальгии. Эмиграция для Иванова, как и для многих его знакомых, стала долгим путем без надежды на возвращение.
«Душа черства. И с каждым днем черствей.Георгий Иванов
Это было путешествие по миру, где прошлое уже не вернуть, а будущее — не обрести.
«Я, что когда-то с Россией простилсяГеоргий Иванов
Вышедший в 1938-м прозаический «Распад атома» — это «абсурдистский сценический монолог для себя»: Иванов силой своего надломленного воображения создал своего alter ego, для которого единственным выходом видится уже не эмиграция — куда бежать, если бежать некуда, — а добровольный уход из жизни. Реальность для него — лишь иллюзия, ясность мира — хаос сознания, а искусство и литература — лишь описания подвигов для тех, кто никогда их не совершит. Прежние ориентиры и ценности утрачены, и существование теперь — это бесконечное плавание в неизвестность.
«Я хотел бы выйти на берег моря, лечь на песок, закрыть глаза, ощутить дыханье Бога на своем лице. Я хотел бы начать издалека — с синего платья, с размолвки, с зимнего туманного дня. «На холмы Грузии легла ночная мгла» — такими приблизительно словами я хотел бы говорить с жизнью. Жизнь больше не понимает этого языка. Душа еще не научилась другому. <...> И она судорожно мычит, как глухонемая делает безобразные гримасы. «На холмы Грузии легла ночная мгла» — хочет она звонко, торжественно произнести, славя Творца и себя. И, с отвращением, похожим на наслаждение, бормочет матерную брань с метафизического забора, какое-то «дыр бу щыл убещур».Георгий Иванов
Так поэт, отчасти неосознанно, отрефлексировал сгущение туч над Европой и всем миром — близилась новая великая война, да и сам он, «земную жизнь пройдя до половины», очутился в неизбежном дантовском «сумрачном лесу».
Изображение создано при помощи нейросети Midjorney 7
Не видя смысла ни в чем, Иванов почти на десятилетие прекратил творческую деятельность.
«Покойник храбрый»: Георгий Иванов во время Второй мировой войны
Всю войну Иванов и Одоевцева прожили в Биаррице, который с 1940 года был под немецкой оккупацией. Они не подвергались явным репрессиям, что дало повод для слухов о сотрудничестве с оккупантами.
На самом деле Георгий Иванов никогда не сотрудничал с фашистскими или коллаборационистскими изданиями и не публиковал никаких материалов до конца войны. Однако после разгрома немцев даже прозаик Борис Зайцев, председатель Союза русских писателей во Франции, приостановил его членство в организации до тех пор, пока Иванов не опровергнет обвинения. Это оказалось сложной и почти бессмысленной задачей: поэту пришлось оправдываться за действия, которых он не совершал.
Основой для слухов стали два обстоятельства. Во-первых, Ивановы жили в Биаррице, и довольно комфортно даже по здешним меркам. У них была собственная вилла «Парнас», да еще съемная квартира и значительное наследство Одоевцевой. О них регулярно упоминали в предвоенной светской хронике, наряду с представителями русской аристократии, обосновавшейся на юго-западном побережье Франции.
Биарриц около 1935 года. Фото: musee-historique-biarritz.fr
Во-вторых, Ивановы принадлежали к литературной среде, где обеспеченная жизнь вообще была редкостью, особенно в эмиграции. В то время другие русские авторы, такие как Мережковские и Тэффи, также находились в Биаррице, но вели гораздо более скромный образ жизни. Не лучше обстояли дела и в неоккупированной части Франции. Иван Бунин в письмах знакомым жаловался на «пещерный сплошной голод»: Нобелевская премия к тому времени была потрачена, часть денег он направил на поддержку других эмигрантов.
Разумеется, ни Иванов, ни Одоевцева не участвовали в Сопротивлении, просто вынужденно приспосабливались к ситуации, проживая последние деньги. В 1947 году поэт написал своему знакомому, журналисту Александру Полякову, еще раз подчеркнув, что слухи о его сотрудничестве с нацистами и богатстве во время оккупации были ложными. Поэт рассказал, что был изгнан немцами из своего дома в Биаррице из-за обвинения в еврейском происхождении — из-за носа, полагал он. В том же письме Иванов напомнил, что никогда не поддерживал и большевиков. А в письме к Марку Алданову он отметил, что многие эмигранты действительно надеялись на «освобождение» России от «красной заразы» через Гитлера, но он не опубликовал ни строчки в поддержку немцев и не служил у них.
В самом конце войны Иванов описал свои ощущения трагических лет, прибегнув к «тютчевскому» иносказанию.
«Она летит, весна чужая,Георгий Иванов
«Весна чужая» имела двойной смысл: это не только весна на чужбине, но и весна победителей, к коим поэт себя не относил. Конкретный сюжет стихотворения был связан с разрушением виллы «Парнас» в Биаррице во время налета союзной авиации весной 1944 года. Парадоксально, но прошедшая до того немецкая реквизиция спасла жизнь Иванову и Одоевцевой, иначе они могли бы погибнуть от бомбежки.
Лотос — цветок забвения. Фото: Marc Andreu/Shutterstock/Fotodom
Война, невосполнимые потери, а больше того — подозрения и обвинения со стороны самых близких — стали для Иванова еще одним затяжным потрясением. И он снова начал писать стихи.
«Вернуться в Россию — стихами»: последние годы Георгия Иванова
К 1950-м годам ни обвинения в фашизме, ни шпионские подозрения в отношении Иванова так и не получили документального подтверждения, но жизнь его так и не наладилась. У поэта больше не было ни дома, ни квартиры, ни даже комнаты — ни в Биаррице, ни в Париже.
И тут вновь всплыли старые обвинения в убийстве богача: Ходасевич уже давно ушел из жизни, но круг довоенных знакомых остался. Иванов считал, что распространительницей давней клеветы была Татьяна Манухина, писательница, известная под псевдонимом «Таманин». Она хорошо знала Мережковских и Ходасевича. Все эти старые дрязги усложняли и без того невеселую, нищенскую жизнь поэту. Слухи о преступлениях, якобы происходивших то в Париже, то в Биарицце, сильно повлияли на его воображение и расшатали здоровье. «Люди, привыкнув о чем-нибудь слышать, свыкаются со слухами как с фактом», — с горечью констатировал он.
В поздних стихах Иванова образ плаванья и отплытия упростился, порой вплоть до карикатуры. Поэт смирился, согласившись с тем истинное человеческое движение — это и есть стремление к недостижимому. По его мысли, всё предопределено и течет в одном направлении, растворяясь в звездах и уходя в прошлое и, значит, борьба бессмысленна, остается лишь наблюдать за течением. Счастье же подобно ночной реке, по которой все плывут, пока не утонут, следуя за обманчивым светом надежды.
«Звезды меркли в бледнеющем небе,Георгий Иванов
С 1955 года Иванов и Одоевцева жили на гособеспечении в пансионате в городе Йер на Лазурном берегу. Основным источником дохода пары были небольшие гонорары за публикации в эмигрантском «Новом журнале», который издавался в Нью-Йорке.
Исторический центр города Йер, Франция. Фото: Majonit/Shutterstock/Fotodom
Но климат не помогал, здоровье Иванова постепенно ухудшалось. Летняя жара была для него особенно невыносимой.
«Александр Сергеич, я о вас скучаю.Георгий Иванов
С весны 1958 года состояние Иванова резко ухудшилось. Обследование в местной больнице не выявило точной причины его болезни, но симптомы, описанные в письмах его жены, напоминали лейкемию.
В середине августа 1958 года Иванов был госпитализирован и скончался в больнице 26 августа того же года. Его похоронили 28 августа в общественной могиле на муниципальном кладбище Йера. Позднее, 23 ноября 1963 года, его останки перенесли на русское кладбище Сент-Женевьев-де-Буа под Парижем.
«В ветвях олеандровых трель соловья.Георгий Иванов
Ранее мы рассказали о трагической судьбе и бесценном наследии писателя и литературоведа-формалиста Юрия Тынянова.
Самые важные и оперативные новости — в нашем телеграм-канале «Ямал-Медиа».