Явление, привычно именуемое нами "дедовщиной", бытовало всегда и везде, где существовали закрытые и даже не очень закрытые мужские коллективы – в школах, вузах, тюрьмах и конечно, в армии. Армия Российской империи не была исключением.
В постсоветские годы, когда речь заходила о проблемах современной Российской армии, в числе главных бед наших Вооруженных сил неизменно называли неуставные взаимоотношения между военнослужащими. Пресловутая «дедовщина» оставалась едва ли не основной причиной массового уклонения от срочной службы молодых людей призывного возраста. Для тех же, кто всё-таки надел солдатскую форму, общение со «старослужащими», как правило, не приносило ничего, кроме моральных и физических травм.
О происхождении «неуставняка» в Советской армии спорят давно. Кто-то связывает его появление с приходом в ряды защитников социалистического отечества уголовного элемента, кто-то объясняет это явление как реакцию на сокращение срока службы в послевоенные годы. Однако мало кто обращает внимание на тот факт, что история «дедовства» не ограничивается советско-постсоветским периодом. Неуставные взаимоотношения существовали в Русской армии задолго до революции. Причем наиболее уродливые формы принимали они отнюдь не в солдатской (главным образом, крестьянской) среде. Неуставщина пышно цвела в основном среди господ юнкеров и кадетов – будущих офицеров, «белой кости» российского воинства.
В те времена всё многообразие неуставных взаимоотношений называлось одним коротким, но весьма выразительным словом – «цук». В прямом смысле «цукать» – значит погонять лошадь, издавая при этом особый звук, напоминающий звук «ц». В переносном – понукать младшего, подчинять его своей воле и всячески осложнять его и без того сложную жизнь. В кадетских корпусах и военных училищах царской России «цук» являлся неотторжимой частью училищных традиций. Причем в каждом военно-учебном заведении он отличался своими неповторимыми особенностями.
Нам хорошо знаком образ «дембеля» – небрежно одетого, далекого от дисциплины детины, круглые сутки бьющего баклуши (и не только). В дореволюционных кадетских корпусах идеалом был так называемый «старый кадет», или «закал», который смотрел на всех исподлобья, говорил грубым басом, сквернословил, ходил вразвалку, носил широкую куртку и длинные волочащиеся по земле брюки, не умывался и не пользовался гребенкой. Всем своим видом он должен был демонстрировать окружающим лихого рубаку, бывальца, получившего спартанскую закалку. Антиподы «старого кадета», старавшиеся прилежно учиться, скромно себя вести и выглядеть по-человечески, получали от своих товарищей крайне оскорбительные прозвища «девки» или «мазочки». А тех, кто ни разу не подвергся телесным наказаниям, за кадет вовсе не считали.
Старшие кадеты располагали правом цукать младших – исключительно в силу своего старшинства. Кадетский цук имел продолжение в учебных заведениях следующей ступени – юнкерских и военных училищах (в последние принимались юноши, получившие полное среднее образование). В большинстве училищ обучение длилось два года, и воспитанники четко разделялись на две группы – на старших и младших. Весьма суровым был «цук» в знаменитом Николаевском кавалерийском училище, где в свое время обучался М.Ю. Лермонтов. Когда тот или иной юноша, вчерашний кадет, гимназист либо студент попадал в стены училища, старшие прежде всего спрашивали его, как он желает жить – «по славной ли училищной традиции или по законному уставу?». Изъявивший желание жить «по уставу» избавлялся от «цука», но «своим» в коллективе считаться не мог. Такого юнкера называли «красным» и относились к нему с презрением. К «красному» с особой дотошностью придирались командиры низшего звена – взводные юнкера и вахмистр, ибо, согласно уставу, они имели на это право. Но главное – по окончании училища «красного» не принимал в свою офицерскую среду ни один гвардейский полк. В силу этих причин «красный» юнкер был и в Николаевском училище, и в прочих военно-учебных заведениях, где бытовал цук, большой редкостью. Подавляющее большинство предпочитало жить по «традиции». А это значило, что молодой человек должен был во всём подчиняться юнкерам старшего курса, сносить их придирки и издевательства. В Николаевском училище каждый юнкер, переведенный на старший курс, имел своего «зверя» – первокурсника, над которым он обычно куражился и которого всячески третировал ради собственной потехи. Младший обязан был исполнять любые, даже самые нелепые и унизительные прихоти своего «куратора». Заслуженный офицер, участник Первой мировой войны князь Владимир Трубецкой вспоминал: Бывало, если ночью старшему хотелось в уборную, он будил своего «зверя» и верхом на нем отправлялся за своей естественной нуждой… Если старшему не спалось, он нередко будил младшего и развлекался, заставляя последнего рассказывать похабный анекдот или же говорил ему: «Молодой, пулей назовите имя моей любимой женщины», или «Молодой, пулей назовите полчок, в который я выйду корнетом». В случае неправильного ответа старший тут же наказывал «зверя», заставляя его приседать на корточках подряд раз тридцать или сорок, приговаривая: «ать-два, ать-два, ать-два». Особенно любили заставлять приседать в сортире у печки». «Зверь» обращался к старшему юнкеру не иначе как «господин корнет». «Господа корнеты» беспощадно муштровали своих младших товарищей, бдительно следили за их поведением и внешним видом. Не в последнюю очередь благодаря этому николаевцы всегда отличались отменной выправкой. Видя в «дублении» молодых юнкеров дополнительный воспитательный фактор, училищное начальство относилось к цуку скорее одобрительно, и если прямо его не поощряло, то в лучшем случае смотрело на цук сквозь пальцы.
«Цук» существовал даже самом привилегированном военно-учебном заведении Российской Империи – в Пажеском корпусе (расположен он был в Воронцовском дворце на Садовой, ныне там – Суворовское училище). Пажи младшего класса обязаны были отдавать честь старшим, которые относились к «зверям» с неизменной строгостью. Между тем обучались в корпусе выходцы из очень знатных аристократических семейств. Их кандидатуры утверждал сам государь-император.
Если верить автору романа «Юнкера» Александру Куприну, закончившему некогда московское Александровское юнкерское училище, «цук» не был чисто русским изобретением. На российскую почву его перенесли немцы, причем не столько военные, сколько штатские – прежде всего, студенты. Во многих университетах германских герцогств и княжеств, а так же в Дерптском (ныне – Тартусском) университете бытовала своего рода студенческая дедовщина. «Дембеля» от науки «пресссовали» молодых студиозусов, всячески демонстрируя свое мнимое превосходство над ними. В отличие от чиновничьего Петербурга, насквозь пропитанного духом иностранщины, Москва отнеслась к немецкому продукту настороженно. Так, в Александровском пехотном училище цук просуществовал не долго. Общее собрание юнкеров второго курса постановило сохранить строгое разграничение между курсами, но издевательств со стороны «господ обер-офицеров» по отношению к «фараонам», как называли в училище представителей младшего курса, не допускать. Поводом для этого послужил поступок одного «фараона». Доведенный до отчаяния издевательствами «господ обер-офицеров», он в один прекрасный день пырнул обидчика перочинным ножиком.
Какие бы уродливые формы «цук» ни принимал, будущие офицеры царской армии никогда не забывали о таких вещах, как честь и достоинство. Обращались они друг к другу исключительно на «вы», стараясь соблюдать внешние правила дворянского этикета. «Цук» был лишь частью сложной системы кадетских и юнкерских традиций, и относились к нему соответственно. Что же касается социально-психологической стороны вопроса, то природа и у «цука», и у современной армейской дедовщины одна. Любой замкнутый коллектив, состоящий из молодых мужчин, которые вынуждены жить в условиях постоянного подавления и муштры, порождает подобные отношения. Подвергающийся прессингу человек всегда нуждается в моральной компенсации – прежде всего за счет унижения своих собратьев. Однако едва ли можно согласиться с теми, кто утверждает, что неуставные взаимоотношения в армии неискоренимы. История учит, что любое человеческое сообщество, в том числе и военное, можно устроить на началах справедливости и товарищества.