Картины Василия Шульженко — это вам не мимозы в хрустальной вазе и не закаты над тихими заводями. Его искусство — словно удар по восприятию, пробуждающий и злой, и добрый смех, а иногда — горький стон. Но равнодушие? Нет, это точно не о Шульженко. Он вызывает крайние эмоции: от восторга до негодования. Его работы обвиняют в русофобии, в ненависти к своему народу, но те, кто всматривается глубже, понимают: это любовь. Странная, местами жестокая, но настоящая.
Что мы видим, глядя на его героев?
На первый взгляд, это шарж, гиперболизированный портрет типичного русского человека из глубинки, со всеми его «грехами»: от пухлых щёк после праздников до слишком тесной футболки с растянутым воротом. Но Шульженко работает не только с поверхностью. Он умеет разглядеть в этой «простоте» то, что ускользает от других: внутренний стержень, бесконечную стойкость, своеобразную красоту, которая словно спрятана под слоями сурового быта.
Именно это умение видеть подлинное и отличает его творчество. Шульженко как врач, который может показать болезнь, но не потому, что ненавидит пациента, а потому, что хочет его вылечить. Его картины, подобно зеркалу, показывают реальность без прикрас. Хотите гламур? Он здесь не для вас.
Художник или сатирик?
Иногда работы Шульженко напоминают карикатуры. Природа его творчества всё же немного саркастична, но сарказм этот — не уничтожающий, а спасительный. Да, он смеётся над героями своих полотен, но это смех родного человека, который понимает и принимает. Как смех бабушки над непослушным внуком, за которым всё равно остаётся любовь.
Критики упрекают художника в гиперболе, но, возможно, мы просто боимся увидеть правду? Его герои — это ведь не злодеи и не карикатурные простолюдины, а наше отражение. Лица с «вытянутой жизнью» в глазах, тела, не привыкшие к здоровому питанию или модным фитнес-залам, и всё это — в окружении быта, который мы так привыкли игнорировать.
Любовь в деталях
Шульженко мастерски раскрывает своих персонажей через детали. Тот самый уголок рта, опущенный в задумчивости, но подрагивающий в ожидании шутки. Грубая рука, держащая стакан, но в её напряжённой линии читается усталость от всего мира. Он рисует их так, что хочется одновременно усмехнуться и задуматься: а как бы я выглядел в таком же зеркале?
Каждая картина Шульженко — вызов. Вызов нашему самодовольству, нашим представлениям о «красоте» и «некрасивости».
Картины, которые говорят за художника
Взгляните на его работы:
«Продавцы картофеля» — На картине — пара, торгующая картошкой. Мужик в старой куртке, с лицом, обветренным жизнью, и женщина в платке, такая же уставшая, как он. У них простая тележка, пара грязных мешков и взгляд, который невозможно забыть.
Это не просто сцена уличной торговли. Это жизнь, где каждую копейку приходится выцарапывать. В их позах — усталость, но и упорство. В их глазах — тихая грусть, будто они знают что-то важное, что мы забыли.
Шульженко показывает не только их нищету, но и их силу. Эти люди держатся, несмотря ни на что. Картина пахнет сырой землёй, усталостью и настоящей жизнью, от которой не отвернуться.
«Дворы моего детства»- глядя на творчество Василия Шульженко, понимаешь, что никуда русский мир и русский дух из тебя не ушел, хоть и сменил он свои одежды. Ты только силишься выбраться из-под его лохмотьев и нищеты, иногда (а сегодня все чаще) это удается, но до конца выбраться из него никогда по большому счету не удастся.
И пугаешься именно этой, своей настоящей, сути, которую с такой пронзительностью и любовью изображает Василий Шульженко. И он, и Михаил Анищенко, и я принадлежим к одному поколению - 1949-1950 годов рождения. Василий Шульженко вырос, как он говорит о себе в одном из редких интервью, в благополучном семействе, которое изобразил с такой щемящей нежностью и любовью в «Дворах моего детства».
«Нарцисс»- это и «Завтрак на траве» не с гламурно-парижскими кавалерами и дамами, как у Эдуарда Мане, пусть даже обнаженными, но красивыми и богатыми, а с теми же русскими, всем знакомыми и понятными, лицами.
«Дедушка!Поедим домой!» —На этой картине Шульженко — настоящий балаган жизни. В центре старик, худой и измождённый, с рюмкой в руке, словно застыл между тостом и прощанием с реальностью. Вокруг него — пьяный хохот, кривые улыбки, грубые лица. Здесь всё гипертрофировано: и радость, и убогость, и безысходность.
А рядом стоит мальчишка. С портфелем, аккуратный, будто из другого мира. Он смотрит на деда, и в его взгляде — всё: стыд, жалость, просьба. Он словно зовёт: «Дедушка, поедем домой!» Но старик уже глубоко увяз в этом хаосе.
Шульженко здесь мастерски передаёт контраст поколений: мир взрослых, потерянный и грубый, и чистоту ребёнка, который ещё держится за надежду. Картина заставляет задуматься: а что мы передаём тем, кто идёт за нами?
«Завтрак на траве»- Эта картина Шульженко — не просто завтрак на траве, а настоящий удар по нашим розовым очкам. Смотришь на неё — и понимаешь: это не придумано, это жизнь, такая, какая она есть, без прикрас.
Вот эти трое: мужик слева, с ухмылкой и поднятым пальцем, будто насмехается — «Ну что, нравится? Это мы, настоящие!» Женщина посередине — обнажённая, скрючилась, видно, ей холодно и не по себе, но молчит. Мужик справа отвернулся, сидит с обидой или усталостью, словно он тут вообще случайно.
А что на земле? Хлеб, огурцы, бутылка водки — всё самое простое, брошенное прямо на траву. Никакого праздника, никакого уюта. Только серые баржи на заднем плане, разруха вокруг и чувство, что тут радость смешана с безысходностью.
Шульженко как будто говорит: «Вот вам зеркало. Узнаёте себя или тех, кого видели в жизни? Это не комедия и не трагедия, это реальность». И ведь цепляет, правда? Потому что такие сцены знакомы. Мы все либо видели это, либо где-то глубоко понимаем, что это тоже часть нас. И от этой правды не сбежать.
Русская душа без прикрас
Можно ли назвать Шульженко русофобом? Тот, кто так чувствует и понимает народ, кто изображает его с такой болью и уважением, вряд ли способен ненавидеть. Его любовь не манифестационная, а тихая, трудная. Он хочет, чтобы его герои, а значит и мы, жили лучше. Чтобы увидели, что под слоями грубости есть настоящая сила и красота.
Творчество Шульженко — как глоток крепкого напитка: обжигает, но согревает. Смотришь, негодуешь, смеёшься — а потом понимаешь, что почувствовал что-то важное. Он не льстит зрителю, не упрощает действительность, но и не отворачивается. Возможно, именно это и есть подлинное искусство.