Мысли о семье неожиданно и незаметно перетекли в воспоминание о литературной дискуссии с Левоном. А было это в январе 1999 года. Левон Ашотович, как и Орлов, не отмечал обычно своих дней рождения, но на этот раз, в связи с шестидесятилетием, чуть уступил, принимая поздравления от сослуживцев, а затем, отпущенный пораньше руководством домой, поочерёдно принимал поздравления от родственников: с трёх до четырёх была Диана с четырёхлетней Ирочкой, приехала показать восьмимесячного Арменчика; затем Рубен с шестилетним Давидиком, а приглашённый хозяином «на армянский коньячок» Олег, в семь часов встретился на пороге с Наирой, которая, как всегда, торопилась на репетицию, чмокнув на прощание Левона по-братски, а Олега по-приятельски.
- Знаю, смеяться надо мной будешь. В который раз перечитал письма Пушкина и никак не могу понять, как Гений, окружённый и в юности, и в зрелости достойнейшими людьми, мог опуститься до мелочности взаимоотношений с людьми пустыми и неинтересными?
- Ты имеешь в виду Дантеса с бароном Геккереном?
- Ну да, но тридцать седьмой год Пушкина есть следствие более ранних его поступков, а в них он предстаёт человеком непоследовательным, во всяком случае на уровне никак не свойственном гению.
- Имеешь в виду, конечно же, женитьбу.
- Конечно же женитьбу, ибо именно она в конечном итоге и свела его в могилу, но именно в ней, словами литературного штампа, «как в капле воды» отражается несоответствие, или непоследовательность взглядов и поступков.
- Любовь, Левон, Любовь! Какая уж тут последовательность?
- Да брось, Олег, ему было не двадцать, а тридцать; это сейчас тридцатилетних, чуть ли не пацанами считают; тогда же – совсем другое дело.
- Так ты, Левон, получается, не веришь в любовь Пушкина? – рассмеялся Олег.
- Да нет, я прекрасно понимаю, какой повод даю для насмешек в свой адрес, выступи я на дискуссии; тут же буду заклёван пушкиноведами, искусствоведами и разными другими -ведами. К тому же, я не говорю, что не верю. Только, если говорить о любви двадцатилетнего, там порох и вулкан, а рассудительность – категория невнятная и чуждая. При всей влюбленности тридцатилетний Пушкин без рассудительности к вопросу о браке подойти не мог, ну не верю в очертяголового Александра Сергеевича.
Левон подошёл к книжному шкафу и достал хорошо известную всем его близким толстую тетрадь, куда он аккуратно записывал понравившиеся ему цитаты.
- Вот послушай одно из его рассуждений о потенциальных избранницах: «Те из моих читателей, которые не живали в деревнях, не могут себе вообразить, что за прелесть эти уездные барышни!... Уединение, свобода и чтение рано в них развивают чувства и страсти, неизвестные рассеянным нашим красавицам». Последние слова не что иное, как характеристика Натальи Николаевны, причем не ищи в моих словах намёк неодобрения в её адрес и, уж, тем более осуждения. Наталья Николаевна – личность понятная, предсказуемая и, если хочешь, цельная.
- И всё-таки, Левон, какие-то негативные нотки я чувствую, или ошибаюсь?
- Не ошибаешься, - криво усмехнулся он, - но ещё раз скажу: если и есть негатив, то ей богу, не по отношению к Наталье Николаевне; Пушкина жалко.
- Пушкина, конечно, жалко, но нет ли противоречия в твоих тезисах: жена – предсказуемая цельная личность, по отношению к ней – ни капли негатива, но именно женитьба свела в могилу великого поэта?! Получается, свершившаяся трагедия – то ли рок судьбы, то ли наказание Господнее.
- По-моему, ни то, ни другое. Рок судьбы есть случайность, наказание Господнее - нежданная расплата; мне же представляется, ответ определяет простейшая формула: куда шёл – туда и пришёл. Так что ни рок, ни, тем более, Господь тут ни причём, хотя, не наше это дело – обсуждать Богово. На мой взгляд, разгадка кроется в заблуждении, свойственном, рискну предположить, большинству людей.
- Осторожнее Левон, ты всегда опасался обобщений. - рассмеялся Олег.
- Может быть ошибаюсь, может быть, но думаю: заблуждение это состоит в отождествлении уровня величия Богом данного таланта с уровнем личности - носителя таланта. Сам же Пушкин в Египетских ночах отразил, как поражён был Чарский величием таланта импровизатора в контрасте с мелочной меркантильностью его носителя.
- Ну да, о мучениях поэта известно, Лермонтов, в частности в известном стихотворении обличал дворянство; так ты, выходит, винишь в этом самого Пушкина?
- Да не виню; в конце концов, кто я такой, чтобы замахиваться на подобные суждения; совсем другие мысли в башке. Посуди сам: осознавал ли Пушкин величие своей роли в русской, да что там, в русской, в мировой культуре? Безусловно, да, уже при жизни воздвигнув нерукотворный памятник. Уважаемый Александр Сергеевич, лучшие люди современности дают Вашему творчеству наивысшую оценку; поставили в один ряд с величайшими; сам царь работает у Вас рецензентом; Вы избрали для себя прекрасную, достойную стезю правды и дерзкого свободомыслия, казалось бы, без оглядки на всю эту пустую напыщенную придворную сволочь. Ну зачем Вам этот, так называемый высший свет? Кто Вы там и что там хотите найти? А и ну бы их всех куда подальше; как говорил Марк Аврелий: «Лучший способ защититься – не уподобляться». Уподобились? Ну как же, Вы ведь тоже дворянин, да из какого рода! Вы ничуть не ниже их, а они Вас в ссылку. Они боятся Вас, когда Вы не на их поле, на их же поле они отвели Вам унизительное место. Вот башка у меня и раскалывается: неужели великий Пушкин не чувствовал униженности положения, а если чувствовал, зачем его занимал? Неужели не понимал, что женитьба на женщине, лакомой для придворных Дон-Жуанов ничего хорошего не обещает, что на балах и раутах фамилия Пушкин лишь подогревает интересы профессиональных сплетников и интриганов? Не было бы Дантеса, был бы кто-нибудь другой; даже если бы и другого не было, всё одно не понимаю, зачем нырять в это болото.
- Ну ты уж совсем затюкал бедного Александра Сергеевича. - рассмеялся Олег.
- А ты мне возрази, по существу. - кипятился Левон.
- Я не пушкиновед и, как ты сказал «по существу» возражать тебе не буду; а возражу я тебе словами уважаемого мной и тобой профессора Бойма, который в подобных случаях говорит: «Одна из посылок универсального характера состоит в том, что высказанное мнение по какой бы то ни было проблеме соответствует уровню понимания данной проблемы автором высказанного мнения, которому не следует забывать, что всегда есть более высокий уровень понимания этой проблемы».
- Против этого уж точно ничего не возразишь, - примирительно рассмеялся Левон, –вот возьми нас с тобой; кто понимает нас вне института? Наира говорит: «Мы люди творческие, вы – технические». Как ей объяснить, что сделать классный пневмометрический зонд, — это творчество? Я тут подумал: почему нас технарей плохо понимают?
- Что ты имеешь в виду?
- Ну вот, назови мне рассказ, роман, где ты сразу узнал бы технаря? Нет, пишут и про учёных, и про инженеров, и про рабочих, только я не узнаю ни тех, ни других, ни третьих. С кинофильмами – то же самое (старые фильмы ещё туда-сюда); авторы произведений понятия не имеют о наших взаимоотношениях.
- Неделю назад видел, как ты с профессором работал: фигура Левона в белоснежном халате часа два резко контрастировала с согбенной фигурой Бойма, держащего координатник и регулирующего ход перепачканными руками.
- А, это мы к продувке малой конфузорной насадки готовились; Квасюка он в Реченск отправил, пришлось самому вместе со мной рабочую часть готовить, вот я и говорю: про технарей ни в литературе, ни в кино толком нигде ничего нет.
- В чём же, по-твоему, причина?
- Хитрец ты, Олег, сам не высказываешься, а я тут свои теории развиваю.
- А и никакой я не хитрец, просто ты в сто раз начитаннее меня; вон у тебя какой цитатник толстый. Суждения твои для меня, порой, небесспорны, но это сущая ерунда, по сравнению с тем, сколько всего полезного я набрался из наших с тобой бесед; вот Марка Аврелия привел, я запомнил, глядишь и ещё кого-нибудь из классиков процитируешь.
- Процитирую. А как не процитировать, когда во всей мировой литературе, зачастую, главные герои – чёрт знает кто. Из мужиков единственно достойно представлены военные. Конечно, там тоже хватает разгильдяйства, пьянства, но эти ребята, всё-таки заняты делом. Прочие же герои – то воры, то разбойники, но, чаще всего – бездельники. Часто спрашивал себя: чем обусловлен выбор автором героев его произведения? Вот ты что думаешь по этому поводу?
- Ну, по этому поводу, пожалуй, у меня некоторые соображения есть. Писатель или поэт может представить нам только тех, кто в его поле зрения. Вряд ли Чехов взялся бы за описание Шенграбенского сражения и салона Анны Павловны Шерер, а Толстой – за описание сцены на хуторе близ Диканьки. Но при чём тут технари?
- А вот ты сам всё и объяснил: про нас, про технарей писать некому. Сам посуди, кто был в поле зрения большинства классиков? Кто угодно, кроме технарей, а знаешь почему? Технари всего мира – особая каста. Квасюк прав, - их трудно отличить от многочисленных халтурщиков-робоносцев; невидимые, они классно работают на своих рабочих местах, превратив свой труд в недоступный пониманию пишущих умников творческий процесс. Вот ты – технарь; взял бы и написал про нас, вокруг тебя столько настоящих технарей.
- Таланту нету, Левонушко! Но ты обещал цитату, о чём она?
- Да я всё искал у классиков: как они представляют себе труд? Неужели только в его примитивном, тупом варианте? Несколько странный, но всё-таки ответ нашёл у Салтыкова-Щедрина в «Господах Головлёвых»: «Ах! Великая вещь – жизнь труда! Но с нею сживаются только сильные люди да те, которых осудил на неё какой-то проклятый прирожденный грех. Только таких он не пугает. Первых – потому, что, сознавая смысл и ресурсы труда, они умеют отыскивать в нём наслаждение; вторых – потому, что для них труд есть прежде всего прирожденное обязательство, а потом и привычка».
- Мы с тобой, как я полагаю, в первой категории; это точь-в-точь про технарей, а вот насчёт «прирождённого греха» большинства добропорядочных тружеников, классик загнул как-то уж больно лихо.
- На то они и классики, чтобы сыпать обобщениями. Вот ты меня правильно предостерегаешь от обобщений, - Левон снова взял цитатник, - а я читаю, опять же в «Господах Головлёвых»: «Русская женщина, по самому складу её воспитания и жизни, слишком легко мирится с участью приживалки». С чего он это взял? Я уже не говорю о Льве Николаевиче, который роман начинает с безапелляционного обобщения: «Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему». Взять хотя бы прекрасную семью Михаила Аркадьевича с женой Светланой Ивановной и сыном Борей, с Тасенькой, её мужем и сыном; а твоя семья с Настенькой, двадцатилетним студентом-технарём Степой и девятилетней Юленькой; а моя семья с Наирой, детьми и внуками. Три счастливые семьи, но согласись, заявить об их похожести было бы сильной передержкой; что ты на это скажешь?
- Скажу, что и ты говорил: не писали классики про технарей, стало быть, и обощения их к нам не относятся. - отшутился Олег.
Точно очнувшись, Олег Иванович увидел что в вагон набилось много народу; его попросили открыть окно. Погода к вечеру разгулялась, показалось солнышко. Человеку всегда спокойней и уверенней, когда есть рядом кто-то старше и мудрее. Шёл шестой месяц без Левона Ашотовича; оставалось исполнить завещание покойного, хотя сам он свои размышления-пожелания таковыми не считал.
Последняя долгая беседа между Левоном Ашотовичем и Олегом Ивановичем состоялась в январе 2015-го. Левон Ашотович чувствовал себя, по его же определению, не важнецки, но виду не подавал.
- Зачем ушёл из доцентов? Мне Давидик говорил, - студенты тебя уважают, не в пример многим другим преподавателям.
- Не могу больше, Левон; одиннадцать лет по совместительству отпреподавал, а нынче невмоготу.
- Никак здоровьишко шалит?
- Шалит, да не в нем дело. Меня ведь преподавать Ростовцев упросил; как откажешь любимому научному руководителю? Преподавание на кафедре поставлено неплохо, хотя доцентура обленилась и наукой почти не занимается. Слава богу, мздоимство на кафедре отсутствует.
- Студент не тот пошёл?
- Студент, он всегда и тот и не тот; немало разгильдяев, но немало и хороших ребят. С учебными программами происходят странности. За одиннадцать лет столько всего поменялось и далеко не в лучшую сторону, а последнее, что меня доконало, это отмена курсового проектирования. Нет, они, стервецы, название оставили, только содержательность, в последние годы и так заформализованная, приведена в состояние столь жалкое и убогое, что я решил: ребята, - без меня.
- За Казарянов моих тебе спасибо. Как Давидик, получится из него учёный? На кафедре говорили: учёным можешь ты не быть, но кандидатом быть обязан.
Олег Иванович вспоминал, с каким рвением Рубен Давидович Казарян постигал секреты судостроения, а теперь он, сорокавосьмилетний бизнесмен успешно возглавляет судостроительную фирму, где расчётно-математическую часть ведет Степан Олегович Орлов, которому в этом году исполнится тридцать шесть. А также Думаняны-Казаряны мечтают, чтобы Олег Иванович из Давида Рубеновича Казаряна, которому в этом году исполнится двадцать три, выковал настоящего учёного-энергетика. Он распределён в аспирантуру, но главное – уже по уши влез в экспериментальные исследования, что ведёт Олег Иванович.
— Вот я, русский технарь, армянин Левон Думанян тебя спрашиваю: что с вами- русскими происходит? Почему при живых родителях столько детей-сирот? – неожиданно спросил Левон Ашотович.
- Давай рассуждать вместе. Жил был Советский Союз, состоявший из разнонациональных республик, — вот первая посылка. Ох как опасно делить нации на тех или иных; будем исходить из того, что как величие, так и низость интернациональны, — это вторая посылка. Исключим из анализа всех наших и не наших правителей; что, народы всех республик с ликованием встретили распад СССР? Нет, — это третья посылка. А теперь, как мудрый армянин скажи: какой вывод напрашивается из анализа этих трёх посылок?
- Выходит, русские болеют сильнее других.
- Выходит так, а как ты считаешь, в чём корень зла?
- Ну, это, как раз ясно и понятно: деньги. Вернее, не они сами по себе, а отношение к ним, отношения между людьми. Я вот Рубена всю жизнь, как напильником или рашпилем обрабатываю; слава богу получилось. Так вышло, что ты научил его прибыльному делу; ну и стало парня заносить в лихие девяностые; меня и тебя критиковать начал. Непрактичные, дескать, мы люди; если помнишь, мне тогда предлагали в ювелиры податься, ты катер продал, по его мнению, сильно продешевив. Мы с Наирой вовремя взяли его в оборот; приводили бесчисленные примеры, когда сердечная близость между нашими семьями определялась совершенно иными ценностями; не сразу, но дошло. Он тут недавно твои слова вспомнил; до сих пор, говорит перед дядей Олегом стыдно.
- Какие ещё слова? Что-то не помню.
- Вы с ним тогда яхту построили, а дядя Олег, говорит он, из всех покупателей выбрал парня с девушкой и продал им с наименьшей выгодой. На всю жизнь, говорит, запомнил, как дядя Олег, которому было тогда, как мне сейчас, на моё удивление и непонимание ответил так спокойно, спокойно: «Ты Рубен пока ещё скачки скачешь, а я жизнь живу»!
- Я рад, что сегодня Рубен совсем другой. Деньги к нему рекой, глядишь, в государственные деятели выйдет, так сказать, - в элиту, а он, я слышал, концертный зал на свои деньги отремонтировал.
- Да на это его мама подвигла; а знаешь, мне тут Наира открыла интересную тематику; я бы определил её, как взаимосвязь элит с классикой и попсой. Ну ты знаешь, муж у неё большой дирижёр, они все заграницы объездили. Оказывается, во всяком случае им так показалось, ты можешь подъехать к дому человека государственного уровня на расшикарнейшем автомобиле, но, если из него доносится попсовая музыка с пульсирующими низкими басами, тебя, скорее всего в порядочный дом не пустят, посчитав, что ты – человек не их круга. Не знаю, может быть, Наира с Давидом Львовичем ошибаются, но они убеждены, что на западе есть чёткое разделение: элите – классика, народу – попса с жёлтой прессой. Давид Львович смеется: был вождь – был Большой театр, а потом всё как-то…, поскольку последующие вожди исповедовали иные культурные предпочтения. А с технарями разве не то же самое? Технари, ведь они – сродни классике; а у нас: то выручайте ребятушки, то пошли вон, сукины дети.
- Про музыку не знаю, про технарей – ты прав.
- По телевизору часто слышишь, - инженеры нужны, значит начинают понимать?
- Нет Левон, к сожалению, не понимают. Каждый технарь в отдельности без системы проживет; живут же безбедно Думаняны-Казаряны-Орловы; промышленность же без системы не работает. Над инженером должен стоять не экономист, а технарь более высокого ранга; сегодня распространён абсурд: исполнитель часто понимает, что нужно, лучше заказчика и сам себе пишет техническое задание.
- Рубен мне об этом говорил: заказчиков полно, а чего хотят, толком объяснить не могут; вытягиваешь из них, как клещами. Несколько раз пытались бизнес отнять, но оказалось, тут вам не торговля, интеллектуальный бизнес им не по зубам. Задолбали проверяющие, куча всяких надзоров; как считаешь Олег, с коррупцией по-настоящему бороться будут? – с ехидным озорством спросил Левон Ашотович.
- Ну что ты, на Руси это излюбленное занятие, а для отчётности нет-нет, да и сдадут очередного Павла Ивановича Чичикова. Хорошо известно: в борьбе с коррупцией победит коррупция, что выражается в бурном процветании бюрократов. Тут одно из двух: либо много дел, либо много начальников. Я вот всю жизнь веду научную работу и пишу статьи. У нас на Руси, да я думаю не только у нас, действует закон пропорциональности: чем лучше работа, тем больше в статье фамилий авторов перед фамилией исполнителя.
- Есть обида?
- Ну что ты, Левон; мне на будущий год, если доживу, как и тебе, пойдёт восьмой десяток. Тут уж не до амбиций; Давида бы твоего на ноги поставить успеть. Я ведь для него классную тематику подобрал, питерский доктор Дрогов подсказал.
- Научным руководителем ты будешь?
- Нет, зачем, я кандидат, а потом ты же знаешь, что я из доцентов ушёл и теперь прекрасно чувствую себя инженером, научным руководителем согласился быть Сергей Николаевич, ну знаешь, - зять покойного Бойма, он доктор. Давид, я думаю, далеко пойдет; голова светлая, математический аппарат – обзавидуешься – весь в прабабушку Араксию Тиграновну, царство ей небесное, а эксперимент надеюсь успешно с ним провернуть года за два, он ведь стенд изучил, рукастый такой – технарь, навроде тебя.
- Ты с ним построже, молодёжь нынче разболтанная, норовит политически мыслить разного рода категориями, отдающими общественными течениями, вместо того, чтобы делом заниматься.
- Ну да, как говорил Ленин: «Учиться, учиться и учиться». - кажется так.
- Оно может и так, только первым об этом сказал не Ленин, - хитро заметил Левон Ашотович, влез в свой цитатник и зачитал, - «Учиться нам нужно, учиться и учиться, а с глубокими общественными течениями погодим: мы ещё не доросли до них и, по совести, ничего в них не понимаем» А.П. Чехов. «Моя жизнь».
- А Ленин что говорил, в твоём цитатнике нет? - рассмеялся Олег Иванович.
- А Ленин говорил то, что и сейчас актуальнее всего, - назидательно произнёс Левон Ашотович и, поправив очки, зачитал: «Народный учитель должен у нас быть поставлен на такую высоту, на которой он никогда не стоял и не стоит, и не может стоять в буржуазном обществе. Это истина, не требующая доказательств. К этому положению дел мы должны идти систематической, неуклонной, настойчивой работой и над его духовным подъёмом и, над его всесторонней подготовкой к его действительно высокому званию и, главное, главное и главное – над поднятием его материального положения».
Электричка остановилась. Москва, чудесный солнечный вечер, будто бы и непогоды не было. Олег Иванович не спеша возвращался домой. Он присел на скамейку возле своего подъезда. Двое робоносцев творили очередную халтуру. Один, по виду грузин, готовился подварить отломанную секцию решётки. Другой, по виду таджик, мазал отвратительной жёлтой краской уже приваренную секцию и ребристую плиту в асфальте. Этих плит в Москве появилось великое множество; большинство из них халтурно вымазаны жёлтой краской, пятна и кляксы, от которой уродуют вид тротуаров. Рабы – есть рабы. Олег Иванович ждал, когда робоносец-грузин, само собой разумеется, не менее халтурно приварит следующую секцию, которая, после такой, с позволения сказать, сварки отлетит через неделю-две и цикл распиливания бюджета повторится. Горе-сварщик склонился над объектом, опустил маску и, о чудо: он мастерски клал шов за швом, минуты за две завершив работу. Олег Иванович тронул его за плечо; тот не поднимаясь с колена поднял маску и устремил на него вопросительный взгляд.
- Паспортист? – спросил Олег Иванович.
- Бывший. - улыбнулся мужчина. На вид ему было лет тридцать пять.
- Бывших не бывает, как зовут?
- Зураб.
- А отчество?
- Как у Сталина.
— Значит так, Зураб Виссарионович, я так понимаю здесь вам делать нечего, уверенно произнёс Олег Иванович, достал блокнот и начал что-то писать.
- Седьмой месяц в Москве, а на «ви» ко мне обратились впервые.
- Вот вам телефон, - Олег Иванович протянул листок, - скажете «От Орлова», там к вам будут обращаться только на «вы».
- А хозяин позволит мне такую вольность?
- Когда ваш хозяин узнает, куда вы переходите, уверен, он всё правильно поймёт, если нет,- ему быстро объяснят. Всего вам доброго, Зураб Виссарионович. - простился Орлов, пожав руку растерянного технаря.
Кончался долгий день; завтра, в понедельник, в свой семидесятый год кандидат технических наук ведущий инженер Олег Иванович Орлов во главе небольшой команды технарей выйдет на аэродинамический эксперимент, крохотный научный результат которого, малой крупицей войдёт в кандидатскую диссертацию Давида Рубеновича Казаряна и дело жизни Орлова – продолжится.