— Ты мне жизнь спасла, Клавушка, — с глубоким вздохом говорит тётя Вера, усаживаясь на скрипучий стул.
— Да ну что ты, Вера, брось, — отвечает бабушка Клава, махнув рукой, словно прогоняя мысли о старом.
Но тётя Вера, обернувшись ко мне, не унимается:
— Света, представляешь? Она всю ночь меня локтем толкала, чтобы я не заснула и с крыши поезда не свалилась, а то прямо под рельсы полетела бы!Слышать это было странно и даже пугающе, ведь эти две седовласые женщины — моя двоюродная бабушка Вера и родная бабушка Клава — прожили столько, что воспоминания их казались мне чем-то нереальным, как кадры из фильма о другой жизни.
Сама я знала лишь мирный, тихий городок, цветущий весной вишнями и яблонями, а в те вечера, когда отключали свет, казалось, что весь мир замирал, позволив всей семье уместиться в мерцающем кругу света от маленькой масляной лампадки. И вот теперь эти две пожилые женщины, по привычке пересказывая истории, делились со мной той горькой правдой, которая таится за выражением «выжили несмотря ни на что».
Отечественная настигла мою бабушку Клаву молодой, оставив её в тягостной беде — с четырьмя детьми и ещё одним, будущим, растущим под сердцем (моим отцом). Ее муж дед Вася ушел на фронт, как большинство мужчин в то время.
Время было жестокое: ночами вся семья, не смыкая глаз, шила бурки для беженцев. Они приходили к ним всей семьей на постой, бежавшие от немцев люди, часто приходили уже босыми по морозу или почти в развалившейся обуви. И за ночь нужно было всей семье, порой имеющей по трое или пятеро детей сшить обувь из старой одежды. Чтобы люди могли пойти дальше, дальше, на восток, к безопасным землям.
Дедушка с бабушкой научили и меня шить бурки. Рассказали мне еще в мои пять лет, несколько секретов о том, как из старого пальто сделать не промокаемую теплую обувь без швов. Расплачивались люди когда чем могли, порой бабушка и ее родители получали старые золотые украшения — серьги, кольца. Только вот кольцами семью не накормишь, и бабушка, как могла, ездила по деревням, чтобы обменять эти побрякушки на продукты.
Но в те дни еды у всех было мало. Немцы при оккупации отбирали все, что можно было съесть: "Яйца, курка, есть? " - спрашивали они у хозяев на ломаном русском, и забирали все, что могли найти. По хутору даже ходила легенда про курицу которая при словах "Яйца, курка, есть? " лихо вспархивала на полати (на чердак) и тем спасалась. Похоже она была единственной крицей в хуторе после оккупации. Забирали также сено для своих лошадей из обоза, а коровы на соломе переставали давать молоко и кормить детей становилось совсем нечем.
Однажды бабушка вернулась с менки с пустыми руками, без крошки хлеба, всю дорогу плакала и, осознав, что дети дома голодают, пошла к реке и собрала целое ведро ракушек — ведь в том, что теперь зовётся деликатесом, она видела спасение от голодной смерти. Поэтому порой на менку приходилось ехать далеко.
Тётя Вера была золовкой моей бабушки (женой брата мужа) и их дворы соседствовали. Как-то они поехали на менку в дальний регион страны вместе. Вера Ивановна вспоминает, как они вдвоём отправились в дальний путь, когда пришлось ехать по ночам, пробираясь к более сытным землям, где можно было обменять оставшиеся ценности на сало или крупу.
Только вот поездка эта порой стоила больших жертв. Вагоны были забиты стратегическими грузами и туда не пускала охрана. , и потому женщинам приходилось добираться на место или тайно забравшись в холодный товарный вагон или на крыше поезда. Безащитных женщин грабили и убивали в этих поездках.
— Времена тогда ещё те были. Четверых детей прокормить чем-то нужно. Бывало, приедем, нагруженные мешками, а вагон в мазуте — всё, что удалось достать, пропахло горючим, не съешь. Возвращаемся назад ни с чем, и неясно, чем вообще детей кормить.
Бабушка рассказывает, что был у неё маленький чемоданчик, в котором она возила еду, и все воры думали, что в нём много ценностей. Она его клала под голову. Так удобно было спать на мешках или на земле с чемоданчиком под головой, а все думали, что там что-то ценное, и тащили его из под головы, так что однажды она так устала, что не могла уснуть, что ей пришлось вытащить чемоданчик из под своей головы и демонстративно бросить его открытым, чтобы воры поняли, что там ничего нет. Тогда, наконец, её оставляли в покое. И она могла поспать.
Но самым страшным были ночи, когда они женщины вынуждены были всю ночь ехать на крыше поезда, а холод и голод и бессонница делали своё дело. Люди на крышах засыпали, и многие из них падали с поезда, проваливаясь на рельсы под колеса. Тётя Вера, которая всегда засыпала очень крепко, как только закрывала глаза, имела очень много шансов не проснуться в эти ночи. И только чуткий нервный сон моей бабушки Клавы спасала их обеих от беды: бабушка всю дорогу толкала золовку в бок. Именно за это и благодарила тетя Вера мою бабушку каждый раз как разговоры старушек заходили про это время.
Кроме горечи и отчаяния я впитывала от этих женщин через их рассказы какое-то великое мужество и силу. А вместе с горечью росло осознание: именно такие истории и сделали меня частью моего рода. Через эти маленькие крупицы, брошенные в прошлое как в пустую землю, прорастало понимание, что мы, потомки, обязаны им, нашим предкам больше, чем можем выразить словами.
А вот и история про менку от второй моей бабушки. Читайте