Ирэна Брамбора
Когда я была совсем маленькой, мама читала мне книжки: Чуковского, Агнию Барто... Конечно, сначала "Игрушки". Эти стихи взрослые распределили между мною и моими двоюродными братом и сестрой. Мое было: "Наша Таня громко плачет…". А брат Андрей громко декламировал: "Матросская шапка, веревка в руке — тяну я кораблик по быстрой реке. И скачут лягушки за мной по пятам и просят меня: Прррокати, капитан!!!"
Мне очень нравилось это энергичное "Прррокати!" И я восхищалась моим прекрасным чтецом стихов — братом, который был старше меня всего на год. Ну а потом были и другие стихи: "Вовка — добрая душа", например, но главное, что мне нравилось, это "Братишки". Из этих стихов я узнала, что люди могут быть непохожими на нас и окружающих меня людей и даже говорить на непонятных языках, и что бывают люди разных национальностей.
Позже, когда я пошла в 1 класс и мне дали букварь, на последней странице я увидела удивительную картинку. Трое детишек: один с белой кожей и светлыми волосами, другой абсолютно чернокожий, курчавый, и третий узкоглазый и с желтым цветом кожи держатся за руки и вообще дружат. С тех пор я начала приставать к взрослым: как я могу подружиться с ребенком другой национальности, например, с негритенком? Мне отвечали, что если я буду хорошо учиться, то мне могут дать путевку в международный лагерь Артек. И вот там моя мечта имеет все шансы сбыться.
Увы… я всегда училась неровно, то делая успехи в каких-то предметах, то погрязая в тройках, если эти предметы были мне неинтересны. Но одна девочка из нашего класса все-таки удостоилась такой чести — отличница и любимица всех учителей Вера Колобанова. И она вовсе не стремилась подружиться с негритенком. Так что зря съездила, по моему мнению.
К чему это я все веду? К тому, что когда я очутилась в Туркмении, то первая моя мысль была о том, что я могу подружиться с самой настоящей туркменской девочкой. А это уже что-то! И вот я стала спрашивать свою бабушку Таню, нет ли у нее на примете подходящей девочки моего возраста, которой бы я могла предложить свою нерушимую дружбу.
Бабушка подумала и сказала, что в их доме живет такая девочка, и ее зовут Инар. Прошло сколько-то дней, мы возвращались с бабушкой домой с базара, и вдруг бабушка закричала: Инарка! Инарка! Иди давай сюда!
Я увидела черноголовую девочку в длинном красном платье. Девочка подошла к нам, бабушка сказала: знакомься, и ушла домой. Девочка смотрела на меня недоуменно и явно не понимала, чего мне от нее надо. Тогда я попыталась как можно приветливее предложить ей свою дружбу.
Но девочка то ли плохо понимала по-русски, то ли ей некогда было дружить, ответила мне так: "Вы живете на нашей земле, едите наш хлеб!" И для убедительности добавила: "Ленин дурак!" Посмел бы кто-нибудь сказать такое в нашей школе, где недавно пышно праздновали столетний юбилей Владимира Ильича.
Хотя в этот день меня отругала учительница за то, что я забыла прийти в белом фартуке. Она сказала: "Ленину 100 лет! Вряд ли ты проживешь еще сто лет до следующего юбилея великого вождя и сможешь надеть белый фартук в знак любви и уважения к нему". Класс радостно рассмеялся, а у меня сильно испортилось настроение. Да… девочка ошеломила меня своим заявлением. Я не знала, почему она думает, что я съела ее хлеб. Но уже поняла, что дружбы народов не получится.
Рухнула еще одна мечта. Впрочем, в этом же году мама купила мне замечательную книжку "Утро моей жизни" называлась она. Вот там была абсолютно идеальная туркменская девочка. Она жила с мамой и старшей сестрой на бахче, была Великая Отечественная война, их отец был на фронте и девочки терпели голод и холод, но помогали маме из всех своих сил. Что же, я заочно подружилась с героиней этой книги и вот недавно снова разыскала ее в интернете и с большим удовольствием перечитала. Но очень скоро судьба подарила мне встречу с еще одной девочкой.
Моя тетя Жанна пригласила нас с папой в гости. Тетю Жанну и Вику я ни разу не видала с той поры, как неудачно хотела согреть Вику пеленкой. А прошло уже целых шесть лет. Квартира тети Жанны была в хорошем районе, и в ней была горячая вода и ванная комната с туалетом. Тетя Жанна работала учительницей русского языка и литературы в детском доме.
Нас приняли хорошо, пригласили помыться в ванной, поставили угощение на стол. Я удивилась, как выросла Вика. Это была хорошенькая девочка, но на мой взгляд невероятно капризная и избалованная. Тетя Жанна попросила меня пообщаться с ней, но это было совершенно невозможно, я не знала, с какой стороны к ней подойти и как установить контакт. Тут сразу было не разобраться. Но вот чудо! Там была еще одна девочка, на год примерно старше меня, и она жила вместе с ними, хотя не была их родственницей.
Тетя Жанна сказала, что девочка эта из детдома, зовут ее Надя, и она присматривает за Викой в ее отсутствие. Девочка была светловолосой, сероглазой и на вид очень мягкой и доброй. Видимо, ее характер покорил мою тетю, и она доверила ей свое сокровище, а Наде дала возможность пожить в семье до начала учебного года.
Мы с Надей быстро нашли общий язык, и однажды тётя Жанна отпустила Надю к моей бабушке для того, чтобы она составила мне компанию на все оставшиеся дни нашего пребывания в Чарджоу! Я не помню, где она ночевала: у нас или у тёти Жанны, но помню, что целыми днями мы были вместе. Мой папа возил нас на пляж на Амударью с неизменными арбузами и дынями в авоськах. Их мыли в реке, и они заменяли нам еду и питьё.
Папа покупал Наде всё то, что он покупал мне. Однажды я увидела в магазине маленькую куколку-негритёнка и попросила папу купить мне её; папа купил и мне, и Наде без всяких просьб с её стороны. Мне было странно, что она называет мою тётю Жанной Петровной.
Однажды Надя заговорила со мной о своей маме. Она говорила, что никогда не простит её за то, что та отдала её в детский дом. Видимо, это случилось в уже сознательном возрасте, она помнила свою маму, хотя и ничего не рассказывала о том, какая она была. У меня в голове не помещалось такое: отдать своего ребёнка в детдом! Конечно, Надина мама не заслуживала прощения.
О чём мы тогда разговаривали? Я и не помню, но помню, что мне было с ней интересно: она пела мне странные песни, таких песен мне слышать ещё не доводилось. Запомнилась только одна: про каких-то друзей детства Колю и Олю. Как они признаются в любви друг другу ещё в нежном возрасте и клянутся быть вместе всегда. А потом долгая жизнь, которая почему-то несётся прямо в океан. Надя так и пела: жизнь несётся прямо в океан. Я пыталась себе это представить, мне казалось, что волны в этом океане как годы, беды как штормы и ураганы, но есть и сказочные острова с пальмами и попугаями. И вот уже: слабо в доме лампочка горит, тихо Оля Коле говорит. А что говорит-то? Говорит, что любит. А потом Оля умирает, и Коле на этом свете без неё нечего делать.
Песня меня впечатлила. Другие песни я не запомнила.
Однажды случилась одна история, которая до сих пор стыдом и болью отзывается в моей памяти. Мы приехали с пляжа страшно голодные, бабушка налила тарелку супа и велела мне сесть за стол. Я села и взяла ложку машинально, я знала, что сейчас бабушка нальёт и Наде тарелку и посадит её рядом со мной. Бабушка замешкалась из-за чего-то, но ложка остановилась у моего рта, когда я услышала плач Нади. Наверное, она подумала, что её не будут кормить, что я родная внучка, и мне дали суп, а ей не дадут, потому что она чужая девочка. Это было совершенно невозможно, но раненая Надина душа была уязвима, и она заплакала беспомощно. Я это разом поняла, и стыд прогнал мой голод, я уже не могла есть даже, когда Наде тоже дали суп. Острая жалость к ней и чувство вины преследовали меня долго. Больше полвека прошло, а мне не забыть этого случая.
Но это было один раз, мы очень хорошо ладили и весело проводили время, как вдруг .....
На кухне у бабушки сидела незнакомая женщина, не очень-то приятная с виду: у неё было какое-то опухшее лицо, заискивающий взгляд, и от неё неприятно пахло. К коленям женщины жалась девочка лет пяти с большим фонарём под глазом. Ну и парочка! — подумала я. Это Надина мама, сказала бабушка. Она возьмёт Надю к себе до конца каникул. Ей разрешили.
Какой ужас! Неужели Надя бросит меня и пойдёт с этой ужасной женщиной? В её дом? Судя по фонарю девочки, её там не ждёт ничего хорошего. Тем более Надя очень сердита на свою маму, она сама мне это говорила. И тут я взглянула на Надю: она просто сияла от счастья! "Надя, ты что?" — шепнула я ей на ухо. "Ты же не можешь её простить". Но Надя ничего не слышала от счастья и повторяла только: "Это же моя мамочка за мной приехала!" Вскоре их и след простыл.
Больше я никогда не видела Надю и не знаю ничего о её судьбе. После её ухода мне стало очень скучно, и я развлекалась тем, что приносила с арыка жёлтую глину и лепила кошек в разных позах. Я им приделывала настоящие усы, которые выдёргивала зубами из одежной щётки. Кошки мне очень нравились. Я их приносила к бабушке, чтоб она похвалила, но бабушка пожимала плечами и говорила: "Глина и глина!" А потом и вовсе выбросила всех разом. Ну, что ж делать. Я всё равно бы не смогла взять их с собой в Ижевск.
А время отъезда уже совсем приблизилось.