- А еще я слыхивал, что по первому снегу видали бабы снова кого-то на погосте, и будто бы на Радима он походил! – выпучив глаза, вещал один из старейшин, Живко.
Мужик он был толковый, работящий, одно дурно: язык не умел за зубами держать. Потому, хоть и входил Живко в почетный круг мудрейших, слушались его далеко не все. Любил он и приукрасить, и бабские сплетни не прочь был порой просмаковать.
Дед Веденей проскрипел из своего угла:
- Так Авдотья про то и сказывала! Она Радима видала-то. Самолично от нее я слыхивал! Так-то. Да вот можно ли верить бабе… бабы – народ пугливый, а у страха-то глаза велики…
Зашумели мужики. Нынче собрались они на совет в доме Миняя: как водится, явились все, кому и положено, в условленное время. Только Молчана, завсегдатая подобных вечеров, среди остальных не было. Припомнили его дружно, повздыхали, помолились каждый про себя. Трудно было позабыть прежние советы старейшин в доме Молчана! Кто-то сетовал, что такого хмельного меда более нигде не отведаешь, кто-то, крестясь, добрым словом его самого поминал. Но ни один человек не обмолвился при этом о Радиме, Молчановом сыне. А ведь о нем-то и собрались толковать.
Наконец, помаленьку оживились старейшины, повелись бурные речи. Ведь уважение к Молчану – это одно, но тут дело такое вышло… щекотливое. Родной сын его шуму в деревне наделал немало. Казалось бы, схоронили Радима еще летом, да только позабыть все это как страшный сон никак не получалось…
Бабских сплетен и пересудов всегда в селении хватало, но нынче старейшины собрались побеседовать с толком. Первым о совете заговорил Горазд: настал-таки день, когда он не смог уж тянуть дольше, порешил сообща дело обкумекать. Пришла пора ему поделиться с народом своими опасениями и поведать страшную истину о Радиме.
С самого начала вечера Горазд сидел молча, слушая других мужиков. Свою историю он придерживал на потом, давая возможность всем желающим высказаться. А ведь потолковать и поспорить было о чем! С недавних пор жизнь в селении снова стала неспокойной.
Началось вот с чего. Стояла на дворе уж поздняя осень, и снежный покров давно укрыл мерзлую землю. На носу была долгая и холодная зима. Как водится, когда выпадал снег, деревенские бабы переставали ходить на погост. Во-первых, по сугробам тяжело было добираться, во-вторых – с приходом стужи начинали являться в округе волки, охочие до пищи. Коли случалось кому из деревенских стариков помереть зимой, то народ отправлялся на погост с неспокойным сердцем: все ведали, что поблизости волки рыщут. Иной раз замечали их в поле да на окраине леса, и это не могло не пугать людей, особенно баб с девками.
Но волки – волками, а тут – на тебе! – страсти твориться начали. Авдотья, которая исправно ходила на могилки мужа и сыновей, невзирая на погоду, однажды вернулась с погоста бледная, испуганная. Бабы тотчас разнесли по деревне весть: видала там Авдотья самого Радима. Согласно ее словам, он стоял у своей же могилы, где его схоронили. На нем было длинное темное одеяние, на плечах – волчья шкура.
Авдотья уж обратно шла, в то время как заметила его, и сердце ее в то мгновение упало. Радим якобы тоже увидал ее, но ничего не сказал, а, покуда перепуганная баба крестилась, как-то незаметно исчез в близлежащем ельнике.
Разговоры пошли по селению, толки. С тех пор Авдотья боялась одна ходить на погост: брала с собой соседок или же просила кого из мужиков проводить ее. С того дня покоя на деревне не стало. Дошли, само собой, эти слухи и до Любавы.
Сама Любава со дня смерти Радима жила закрыто, обособленно. Вела, по мере сил, хозяйство при помощи дочек и младшего сына, и за подмогой к кому-либо обращалась редко. Горазд, надо признаться, и сам перестал к ней наведываться с той поры, как узнал от Мечислава, что жив Радим. Не несли его ноги к дому Молчана, все существо противилось тому. Сознавал он, что помогать несчастной вдове надобно, но мысли о Радиме отбивали всяческую охоту навязывать свою помощь. Злость закипала в Горазде, стоило помыслить ему обо всем, что было связано с этим нехристем.
Потому никто в деревне толком не ведал, чем живет Любава и как она привыкает к своей тяжкой доле. Нет, она не стала изгоем среди деревенских баб за то, что Радим успел натворить, но и на разговоры с ней никто лишний раз не набивался. После того, как на Радимовых сороковинах Любава повздорила с Дареной из-за всех этих темных сплетен, бабы перестали заводить подобные речи у общего колодца. Шушукались втихомолку, тайком, либо же в тех местах, где их явно не могла услыхать Любава.
А в последнее время странное начало происходить. Вдова Молчана совсем с лица спала: ходила бледная, осунувшаяся и будто чем перепуганная. Замечали соседи, что со двора она стала выбираться потихоньку, озираясь по сторонам, будто боялась с кем-нибудь столкнуться. Прежде видная и красивая из себя баба постарела, подурнела и от народа стала прятаться. Злоязыкая Агафья, брызжа слюной, частенько захлебывалась от негодования:
- Ох, неладное что-то творится с Любавой, попомните мое слово! Это ж надо - была баба хоть куда: рубах, платков цветных, всего – не перечесть, а ноне что? Со двора пойдет – старый платок набекрень, волосы растрепаны, а глазищи-то бешеные такие! На деревне-то не видать ее: я уж уследила, что выходит она поздно вечером да рано поутру! На общий колодец и вовсе нейдет посудачить! Попомните мое слово: таит что-то Любава!
Обо всем этом и припоминали мужики на совете. Живко особо не мог успокоиться. С горячностью вступая в споры, он продолжал вещать:
- Да чего только бабы не болтают! Я уж всякого от них понаслушался. И молвлю так: нечисто тут дело! Ох, нечисто! А что, ежели дух Радимов и впрямь по селению бродит? Что, ежели зло какое сотворит?
- Это дух-то? – покачал головой дед Веденей. – Что злого душа сделать может? Разве что во снах страшных являться! Бесплотен он, дух-то! Потому навредить никак нам не может! Коли на то пошло, толкового батюшку надобно из Медвежьего Угла привезти, пущай что присоветует!
Мужики загалдели:
- Да кто ж нынче в лес-то сунется? Замело уж все! Волки рыщут! Дни короткие, не поспеть засветло воротиться!
- И то верно!
- Да правду ли молвят-то, про Радима? А то, поди, россказни бабские… видал ли кто из вас самолично его?
Последний вопрос остался без ответа и в воздухе повисло немое молчание. Горазд понял, что пришло его время брать слово. Он поднялся, оглядел собравшихся и проговорил:
- Видал… я самолично его видал. А, окромя меня, еще несколько человек то подтвердить могут!
Воцарилась пугающая тишина. Старейшины вопросительно и недоверчиво воззрились на Горазда, но тот не смутился, продолжил:
- Сказываю, как на духу. Только дозвольте изложить все как есть до самого конца и не перебивайте меня. Была у меня надобность доселе молчать о происходящем, но нынче настало время посвятить в это вас…
И он рассказал обо всем касаемо Радима, начиная с того самого дня, как Беляна заблудилась в лесу... Поведал Горазд о случившемся без утайки, лишь одно укрыл от старейшин: про самовольные побеги дочери в лес и ее исступленную привязанность к этому нехристю.
Но и этого хватило с лихвой, чтобы вызвать у собравшихся целую бурю криков и восклицаний. Не дослушав до конца Горазда, мужики загалдели, подобно стае склочных ворон. Кто-то вслух дивился рассказанному, кто-то сомневался в правдивости Гораздовой речи, иные негодовали. Громче остальных пробивался голос Живко:
- Святый Боже! Горазд! Для чего же ты молчал?! И Малуша-то словом не обмолвилась! Раньше надо было признаться, раньше! Ох, что ж теперь будет-то…
Горазд уже пожалел было, что доложил всю правду старейшинам, но что поделаешь: долее скрывать стало нельзя. Потому, терпеливо подняв вверх руку, он сказал:
- Мыслил я, что шум в селении подымется, потому и молчал долго. А Малуша тайны хранить умеет! Вы уразумейте: берег я народ наш. Дайте досказать, тогда и поймете, отчего я все скрывал.
Кое-как старейшины утихомирились, и тогда Горазд смог продолжить:
- Думается мне, все вы припоминаете тот страшный день пожара, когда чародей умертвил Радима. Так знайте же: Ведагор был умен и хитер. Он устроил так, что Радим смог возродиться для новой жизни в том же обличии, но став другим. Полагаю, наложил он на него особое заклинание, из-за чего тот позабыл всю прежнюю жизнь. Ведь до осени жили мы спокойно, а все почему? Потому как не помнил Радим ни кем он был, ни как жил ранее. Лесные заботы занимали его разум. До того дня, как не встретилась ему заплутавшая Беляна… а у бабы, как известно, коса длинна, да ум – короток… дочь она мне, что прикажете с ней делать? Дура девка, каюсь! Поведала она ему все начистоту, прежнюю жизнь заставила припомнить… вот он и припомнил… а нынче лютует: обещался мстить и мне за обиды старые, и Мечислава погубить, и прочим своим обидчикам насолить… а отчего молчал я – так это потому, что наказал ей Радим язык держать за зубами, да грозился в противном случае беды на селение обрушить страшные…
На несколько минут воцарилась тишина.
- Вона оно как! – проскрипел дед Веденей. – Спаси и сохрани, Господи…
Старик перекрестился, а за ним – и все остальные. Тут снова грянул шум.
- А чем докажешь, - кричали мужики, - что взаправду жив Радим?! А ежели это только дух его бродит?
Горазд от негодования затрясся:
- Да как же… как же… живой он, из плоти и крови! Больше скажу: еще сильнее он стал, ростом выше, в плечах – шире! Да только не человек он нынче! Уже не человек…
- А кто? Кто? – перебивали друг друга мужики.
- Кто… явно некто пострашнее… сам не ведаю, как назвать его…
- Нечисть, что ль, лесная? – предположил дед Веденей.
Горазд в сердцах махнул рукой:
- А, пес его знает! Коли в зверя обращается – оборотень, выходит!
Мужики в страхе переглянулись и усиленно начали креститься.
- Этого нам еще не хватало! – хлопнул себя по колену Живко. – Ох, не томи, Горазд: чего еще ожидать от него надобно? Он, подобно чародею, заклинаниями владеет? Али еще чего пострашнее сотворить может?
- Того не ведаю, - признался Горазд. – Но, думается мне, не столь он всемогущ, как Ведагор. Тот был истинный чародей… молниями повелевал – припомните-ка его диковинный посох! Радим явно не владеет такими тайнами… но он силен, нечеловечески силен – в обличии зверя особенно… потому и боязно мне, что не знамо, чего от него ожидать!
Загалдели старейшины, зашумели, пытаясь перекричать друг друга. Горазд, обхватив голову руками, присел к столу, раздавленный своей кручиной. Ведь прежде всего опасность грозила его семье, да и по чьей вине? По вине родной дочери!
Как быть с Беляной, Горазд пока не решил. Да и что он мог с ней поделать? С того злополучного утра, когда он высек ее на дворе, минула не одна седмица, да девка по-прежнему ходила, как в воду опущенная. Чужой она казалась теперь в родной семье. Нет, Беляна ни в чем не перечила ни ему, ни матери, работала усердно, да что-то в ней не по нраву было Горазду. Не чуял он в сердце дочери раскаяния, не чуял прежней доброты и теплоты. Переменилась девка, спрятав свои думы вглубь души, а тайком ото всех продолжала зазнобу гибельную в сердце лелеять! В том не сомневался Горазд: отцовское сердце не обманешь! Да и Матрена с ним в том была согласная – сама дочери не узнавала. Тихо вела себя Беляна, но внутри нее бушевали темные страсти, о которых домочадцы могли только догадываться…
Размышления Горазда прервал голос деда Веденея:
- Тише, тише! Расшумелись, будто на базаре! А ну-ка, примолкните, покуда соседей не переполошили! Старейшины мы, али кто? Мудро надлежит нам рассуждать, а не криком дела решать!
- Прав ты, прав, отец! – закивал Живко. – Надобно толком рассудить. Коли дела такие, что всему селению грозят беды от Радима, то надобно народ наш упредить об этом. Обкумекать как следует да людей собрать, им обо всем поведать. Пущай покамест в лес особо не суются да баб с девками за ворота селения не выпускают! Дети малые пущай по дворам сидят! Верно?
- Верно, верно! – закивали старейшины.
Воодушевленный, Живко еще больше выпучил глаза и продолжил, глядя на Горазда:
- Да только думается мне, народ-то не поверит нам, коли скажем, что Радим жив-живехонек! Чем докажем мы людям-то, что это истинно так?
Горазд вздохнул:
- А чем докажешь? Думается мне, тут только один выход: могилу его надобно раскопать! Коли увидают люди, что там – пусто, то и уверуют в наши слова!
- Ох ты, Господи…
- Грех-то какой! Могилу раскапывать – дурное дело!
- А и то правда: раскопаем! Я Горазду верю: коли говорит, знамо, так оно и есть! Пущай народ сам убедится!
Мужики снова заголосили каждый на свой лад, покуда дед Веденей стуком своей клюки по полу не привлек всеобщее внимание.
- Так порешить надобно, - проскрипел он. – Поутру соберем народ и обо всем доложим! А после могилу раскопаем! Горазд верно молвил: нету иного выхода. Иначе люди наши невесть чего удумать могут. Пущай своими глазами все удостоверятся: жив Радим, пусто там, под землей-то!
Едва он договорил, как ни с того ни с его распахнулась дверь в горницу, где заседали старейшины, и из сеней ворвался вихрь холодного ветра вперемежку со снегом.
- Матерь Божья! – повскакивали со своих мест мужики. – Это еще что?
- Господи спаси!
- Миняй, чего творится-то?!
Миняй, хозяин избы, сидевший доселе молча, не спеша поднялся со своего места. Невзирая на прикованные к нему взгляды, он на удивление спокойно подошел к двери и шагнул в темные сени. За ним шмыгнул Живко, да так и ахнул: дверь избы была отворена настежь, и со двора в сени врывалась начавшаяся метель.
- Ох ты, Боже! – перекрестился он. – Ты, Миняй, никак, запереться позабыл?!
- Ничего я не позабыл, - отвечал тот, - как собрались мы, я дверь накрепко затворил!
- Чертовщина какая-то! – выпучил глаза Живко, и вдруг они с Миняем так и замерли на пороге избы.
Даже в сгустившихся сумерках мужики без труда разглядели, что от порога дома через двор ведут чьи-то свежие следы…
Назад или Читать далее (Глава 104. Нежданные гости)
#сказаниеоволколаке #оборотень #волколак #мистика #мистическаяповесть