«Тих-тих-тих», тугая тетива Фатто и малышка Афи. Виталий Сундаков

А теперь, уважаемые читатели, давайте предоставим слово другому участнику этой экс­педиции — нашему соотече­ственнику Виталию Сундакову, чело­веку уже достаточно хорошо извест­ному, по крайней мере, в кругах любителей странствий и приключений. Несмотря на большую загружен­ность, связанную с подготовкой к очередному дальнему путешествию, Виталий принял приглашение посе­тить нашу «Кают-компанию» и охот­но поделился своими воспоминания­ми о жизни среди яномами.

Пользуясь случаем, мы попросили Виталия рассказать о том, что больше­го всего удивило и, быть может, даже поразило его во время этого нелегкого путешествия. Словом — о самом инте­ресном.

-— Самое интересное, — начал Вита­лий, — это прежде всего-то, что до пяти­десятых годов XX века сведения об ин­дейцах яномами, к которым мы с Палкевичем, собственно говоря, и отправи­лись, были настолько отрывочны, что в мировой науке даже не существовало такого понятия, как «группа племен яномами». Поразительно, правда?

— И случилось так потому, — про­должает Виталий, — что места обитания этих племен оказались настолько уда­ленными от главных путей колониза­
ции Южной Америки европейцами, что добраться до них во все времена было практически невозможно.

— Когда же яномами перестали быть величайшей из тайн нашего ве­ка? — спрашиваю я Виталия, ощу­щая, что этот же вопрос готов задать каждый из моих коллег по редакции, присутствующих в кают-компании.

— В шестьдесят пятом году. Но за­весу, за которой тысячелетиями про­текала жизнь яномами, приоткрыл невероятный случай, приключив­шийся еще в 1937 году с некой Еле­ной Валеро. В то время Елена была еще совсем маленькой. Однажды ро­дители девочки — дело было в погра­ничном районе между Венесуэлой и Бразилией — решили подыскать ме­сто на берегу речушки Димити, где им жилось бы лучше. Взяв с собой дочку и нехитрый скарб, они сели в лодку и отправились вверх по реке. По дороге на семью Валеро напали ин­дейцы. Отец с матерью погибли, а ма­ленькая Елена оказалась в плену у туземцев — в качестве боевого трофея...

В общей сложности Елена Валеро прожила среди индейцев больше двад­цати лет, переходя из одного племени в другое, — становилась добычей то од­ного воина, то другого. Рожала от них детей. И в течение всех двадцати лет ду­мала только об одном — как бежать. В один прекрасный день ей это удалось: она сбежала вместе со своими детьми. Очутившись в цивилизованном мире, несчастная поведала свою печальную историю известному итальянскому путешественнику и исследователю Амазонии Этторе Биокка, и тот запи­сал рассказ бывшей пленницы во всех подробностях. По словам Елены, индейцы, у которых она пробыла столько лет в неволе, называли себя яномами. Так мир впервые узнал о жизни этих племен, об их нравах и обычаях.

Кстати, мы с Яцеком видели Елену. Сейчас ей уже за шестьдесят. Это ма­ленькая, хрупкая, сухая старушка, ее голова едва доставала мне до груди. Елена уже плохо видит и слышит. А живет в убогой камышовой хижине вместе со снохой и младшим сы­ном — в глубоком уединении. Прощаясь, мы оставили Елене не­много денег и лекарств, чтобы хоть как-то ее поддержать. Нам было жаль эту бедную женщину, которая словно затерялась между прошлым и настоя­щим, так и не сумев прижиться ни там, ни здесь. Такая вот история...

— А вам с Яцеком, — нарушаю я воцарившееся было молчание, — ко­нечно, не терпелось поскорее ока­заться в прошлом — в первобытном мире яномами...

— Это уж точно, — кивает Вита­лий, и его бородатое, обветренное ли­цо, покрытое загаром, который, похо­же, уже ничем не вытравить, расплы­вается в улыбке.

— И счастливое мгновение встречи с индейцами ты, наверно, не забу­дешь никогда, — предполагаю я.

— Мгновение, и впрямь, оказалось счастливым: слава Богу, что живы остались. А встретились мы вот как. Про­дираясь все глубже в сельву в течение нескольких дней, мы — Яцек, я, Игорь Михалев, наш фотокор, и проводник Антонио — наконец выбрались на узенькую тропку, петлявшую между деревьями, увитыми густой сетью ли­ан. Продвигаться дальше у нас просто не было сил. Единственное, на что мы еще оказались способны, так это кое-как расчистить небольшую площадку, натянуть навес, гамаки, противомо­скитные сетки и разжечь костер. Едва закончили работу — на джунгли обру­шился ливень. Спать улеглись под шум дождя. Засыпаю я, значит, и чувствую сквозь полудрему — кто-то осторож­но трогает меня за локоть. Открываю глаза — Антонио. Индеец делает знак — «внимание!» и указывает ру­кой на тропу, уходящую в мрачно-зе­леные джунгли. Яцек уже на ногах - на­пряженно прислушивается. Но из-за барабанной дроби дождя ничего не рас­слышать Беспокойство Антонио переда­ется и нам. С опаской озираясь по сторо­нам, стараясь передвигаться как можно осторожнее, бесшумно бросаемся врас­сыпную. Я оказываюсь в ручье, опира­юсь ногой на корягу, замираю и жду...

Вдруг слышу — где-то рядом хруст­нула ветка. Вслед за тем из мрака ноч­ной сельвы выходят трое индейцев — яномами. У нас перед ними преимуще­ство: мы заметили их первыми, что, в общем-то, нас и спасло. Потом и индей­цы увидели нас. Они тут же принялись размахивать луками и что-то кричать. Тогда Антонио вышел вперед и вступил с ними в переговоры. Гляжу — яномами опустили оружие...

— Ну и?.. Дальше-то что?

— А дальше все, как в приключен­ческом романе. Яномами повели нас в лес — один воин шел впереди, а двое сзади. Антонио по дороге сказал, что нам здорово повезло: заметив индейцев первыми, мы не предприняли никаких агрессивных действий. Иначе, нам при­шел бы конец. Прозвучало ободряюще, ничего не скажешь. Впрочем, мы сами знали, куда и к кому шли: ведь яномами — народ воинственный и пришель­цев особенно не жалуют.

Так, вскоре, попали мы в шабоно племени какашиветери, как выясни­лось потом. Стоим посреди этого шабо­но, а навстречу нам чинно вышагивает совершенно голый коротышка — только пучок лиан... да-да, на том самом месте, как и у тех индейцев, что нас сюда при­вели. Оказалось - вождь племени, тушауа, собственной персоной, он же и главный колдун.

Вождь внимательно выслушал од­ного из сопровождавших нас воинов и, приблизившись к нам, остановился в двух шагах. Нас со всех сторон обсту­пили еще несколько воинов. Я сбросил с плеч рюкзак, выпрямился и заглянул прямо в темные бесстрастные глаза ту- шауа, придав лицу самое дружелюб­ное выражение. Вождь посмотрел сна­чала на мой вещмешок, потом на мое мачете в длинных ножнах. Быстрым, но не резким движением руки я сдви­нул мачете назад, за спину. Вождь пе­ревел взгляд на Палкевича и что-то сказал воинам, кивнув в его сторону. В ответ Яцек развел руками в грязных мокрых перчатках и буркнул нечто не­вразумительное, но, судя по звучанию, очень приветливое.

Недолго посовещавшись со своими приближенными, тушауа снова обдал нас холодным испытующим взгля­дом — и тут вдруг его смуглое скула­стое лицо озарила лучезарная улыбка, обнажившая черную жвачку из табака за нижней губой. А мгновение спустя «крутой» коротышка уже бил кулаками в грудь себя и нас по очереди и хохотал, как безумный. Мы тоже от него не от­ставали. А потом кинулись обнимать­ся — с ним и его воинами. Так вот и познакомились... Впрочем, бурный восторг индейцев был вполне понятен: ведь мы оказались первыми «нале» (чу­жеземцами), которых видели яномами из племени какашиветери.

— Ну, а после первых восторгов — не наступило ли разочарование? Как протекало ваше общение?

— Мало-помалу сдружились мы и с другими индейцами этого племени. У моих новых друзей, впервые в жизни видевших белого человека, вызывало живейший интерес все, что было на мне и в моем рюкзаке. Яномами хотели не только увидеть, но и понять, для чего предназначена та или иная вещь. Ош по сто раз на дню ощупывали меня с ног до головы, то и дело расстегивали и за­стегивали пуговицы, молнии, пряжку на ремне и кнопки на куртке, осторож­но, как бы с оглядкой, залезали ко мне в карманы и, достав какую-нибудь вещи­цу, вопросительно заглядывали мне в глаза, терпеливо ожидая, что я им сей­час объясню, для чего она служит.

Но особенно полюбились индейцам мои часы «Амфибия». Ощутив в очеред­ной раз всю тщетность моих попыток растолковать яномами, что такое ча­сы и зачем они нужны, я попросту дал их подержать любопытным ин­дейцам, а сам стал наблюдать, что же они с ними будут делать. Яномами са­дились на корточки и подолгу, словно зачарованные, следили за безостано­вочным бегом секундной стрелки. Тогда я предложил кому-то из них приложить часы к уху... С той минуты индейцы ходили за мной по пятам и просили дать им послушать, как раз­говаривает «Тих-тих-тих».

Однажды я ушел с охотниками в сельву суток на двое. Когда мы верну­лись, ко мне подошли два молодых вои­на — Каракуа и Пэнау.

Лица их были сильно опечалены. Они бережно взяли меня за руки, молча подвели к моему жилищу и так же без­молвно отошли в сторонку. На жердоч­ке, привязанные за тонкую лиану, висе­ли мои часы, которые перед уходом на охоту я дал поносить Пэнау. Я обернул­ся к индейцам — те отвели глаза в сто­рону, а потом и вовсе повернулись ко мне спиной. Достаточно было взглянуть на циферблат, чтобы понять, в чем дело: механические часы, исчерпав свой за­вод, остановились, и яномами, как вид­но, из чувства сострадания по поводу безвременной кончины «Тих-тих-тих», решили не докучать мне лишними рас­спросами и оставили меня наедине с «покойным». Какова же была их ра­дость, когда я, покрутив заводное коле­сико, оживил своего «друга», к которо­му они прониклись каким-то благого­вейным, мистическим трепетом и с ко­торым даже общались...

— А что еще понравилось яномами из твоих, скажем так, диковинок? — го­ворю я.

— Буквально все, что было при мне, яномами воспринимали, как чудо, — продолжает вспоминать Виталий. — Увидали они как-то раз у меня каранда­ши и бумагу, и ну допытываться: что это такое и для чего нужно? Так стал я учить индейцев рисовать. И некоторым из них это занятие пришлось по душе — им очень нравилось выводить на бумаге причудливые узоры и фигурки.

— И еще я научил индейцев разным приемам рукопашного боя, всевозмож­ным играм. Помню, все началось вот с какого случая. Сидим мы однажды ве­чером с Каракуа, общаемся. В руках у индейца — нож: небольшая палочка с костью из обезьяннего ребра на конце. Этим ножичком воин затачивал «рафакку» — большой обоюдоострый на­конечник для стрелы. Покончив с рабо­той, Каракуа ловко перебросил нако­нечник в правую руку и сделал резкий выпад вперед будто собираясь пора­зить меня в грудь. Прежде чем я успел оценить его шутку, мои руки выполни­ли доведенное до автоматизма движе­ние — наконечник отлетел в сторону, а Каракуа, уткнувшись затылком мне в колено, замер в неестественной позе. На его вскрик — от удивления и боли — сбежались воины. Вскоре вокруг меня собралась целая толпа мужчин, и всем хотелось, чтобы я еще разок повторил, как это у меня лихо вышло — скрутить самого сильного и ловкого из воинов. И вот я принялся обучать индейцев при­емам рукопашной борьбы. Представ­ляю, как это выглядело со стороны: кри­ки растревоженных попугаев, лай ме­чущихся в растерянности собак, визг детей, бурные возгласы взрослых...

Сумерки стремительно сгущались, уже загорелись костры, а я в слабых от­блесках огня все отбивался от разгоря­ченных тел индейцев, прыгал и кувыркался на сырой, утоптанной босы­ми ногами земле, демонстрируя яно­мами новые приемы рукопашного боя. Но энергия моих соперников, ка­залось, не иссякнет никогда. Наконец я, обливаясь потом и задыхаясь от ус­талости, вырвался из общей кучи, подхватил на руки пустившегося бы­ло от меня наутек малыша и, прижав его к груди, рухнул как подкошенный прямо вместе с ним на спину. Раски­нул руки в стороны и громко объявил мальчонку победителем, приведя взрослых в неописуемый восторг. На этом борьба закончилась.

— И никакой обиды со стороны по­бежденных ты не ощутил?

— Напротив. На другой день в роли учителей выступили уже яномами. Это был своего рода обмен опытом. Индей­цы устроили мне испытание, решив по­смотреть, как я управляюсь с луком — фатто, главным оружием яномами на протяжении тысячелетий. Большой лук и три-четыре двухметровые стрелы, за­частую обработанные ядом кураре, — единственное, что несет с собой охот­ник, отправляясь за добычей в сельву. Стрелы — большая ценность, поэтому яномами подбирают их после любого выстрела, удачного или неудачного. Каждая стрела — истинное произведе­ние искусства, и ее изготовление требу­ет немалого мастерства и терпения.

Так вот, испытание заключалось в следующем: мне нужно было как мож­но больше оттянуть на себя тетиву фатто и удержать ее в таком положении доль­ше моего соперника, что оказалось не так-то просто, поскольку тетива у лука очень тугая. И все. Стрелять же в длину, на меткость, у яномами не принято: в густых джунглях особенно не постреля­ешь. Да и потом, можно сломать драгоценный наконечник или стрелу, а это, по разумению индейцев, непроститель­ная роскошь. Кроме того, яномами счи­тают — раз ты в состоянии выследить зверя или птицу, подобраться к добыче на достаточно близкое расстояние, что­бы не спеша прицелиться и выстрелить, значит, промаха просто быть не может. Ну, разве что лесные духи помешают...

Когда мы уже достаточно узнали друг друга и я стал более или менее сносно изъясняться на языке яномами, индейцы предложили мне стать «на­стоящим мужчиной». И я возьми, да и согласись. Тогда меня раздели донага, освободив от «ненужной личины», — и в ход пошла краска из плодов уруку. Минут через десять из-под руки самой искусной «гримерши» племени вышел первый и единственный во все времена бородатый яномами. А воины доукрасили меня, навесив, куда только было можно, пучки лиан, браслеты из перь­ев и в довершение всего облепив птичьим пухом. Потом ко мне подошел вождь, оглядел с головы до ног и одоб­рительно кивнул. Не скрывали своего удовлетворения и женщины, и дети.

— На кого же ты стал похож? — со­чувственно спрашиваю я.

— Это выяснилось чуть позже, — не без гордости отвечает Виталий, — когда я услышал, что к моему имени Витта — так с первого дня называли меня янома­ми — прибавилось почетное звание «воин».

Но какой же воин без оружия? Все решилось очень быстро. Ко мне подо­шла молодая женщина, щеки у нее были в черной краске — в знак трау­ра, в руках она держала двухметровый фатто и три стрелы — оружие недавно погибшего мужа. Женщина улыбну­лась и вручила все это мне. Я с почте­нием принял у нее оружие, оттянул до плеча тугую тетиву фатто и, прицоки­вая языком, как это в знак благодарно­сти делают яномами, стал лихорадоч­но соображать: а не принимаю ли я тем самым на себя определенные обя­зательства перед этой женщиной? Оказалось, что нет.

Однако быть воином и не иметь жен, число которых служит показате­лем твоих возможностей и состояния, по мнению яномами, по меньшей ме­ре, неразумно. Воин должен иметь столько жен, сколько сможет содер­жать. А иметь жену — значит защи­щать и кормить не только ее, но и ее родителей. Жену можно отбить у со­седнего племени, а можно, к приме­ру, вырастить самому, заранее дого­ворившись с родителями девочки — будущей невесты. Женой также мо­жет стать супруга твоего погибшего брата или родственника, или даже твоя родная сестра, однако в послед­нем случае за тобой навсегда закре­пится прозвище «явере», что немину­емо приведет к потере твоего автори­тета среди соплеменников...»

— Ну и как же ты решил проблему с женитьбой? — задаю я шутливый вопрос.

— Лично я ничего не решал, — улы­бается Виталий. — За меня все решили яномами, причем без всяких обиняков, что меня сначала прямо-таки огороши­ло. А произошло это вот как.

Однажды я взял на руки маленькую симпатичную девчушку лет четырех, по имени Афи. Малышка крепко обвила ручонками мою шею, и я некоторое вре­мя с удовольствием носил ее на руках. С той минуты Афи ходила за мною по пя­там, и я, естественно, награждал ее зна­ками внимания чаще, чем других малы­шей. И вот как-то раз подходят ко мне несколько юношей и мужчин И один из юношей — им оказался старший брат Афи — возьми, да и положи девочку в мой гамак. Сначала я ничего не понял, растерялся, а потом до меня вдруг дошло, что индейцы предлагают мне взять Афи в жены, потому как уж больно вниматель­но я к ней отношусь Смекнув в чем дело, я принялся горячо и настойчиво объяс­нять индейцам, что не могу взять Афи в жены, потому что у меня, в моем родном шабоно, который далеко-далеко, уже есть жена, да, мол, не одна. Тем более что скоро я собираюсь возвращаться домой. А знаки внимания к Афи с моей сторо­ны — проявление дружеских чувств к ней, ее брату и родителям — только и всего, мое объяснение удовлетворило родственников малышки, и они стали на­зывать меня «шори» — братом...

Вскоре действительно пришла пора расставаться. Мы прощались с индейца­ми, как с родными братьями и сестрами. К тому времени между нами, и правда, сложились очень теплые, дружеские от­ношения. Кроме того, я считаю, мы обо­гатили друг друга полезными знаниями и опытом, и это — самое главное.

Записал И.Алчеев, Фото И. МИХАЛЕВА и В. СУНДАКОВА

Статья из журнала «Вокруг Света» 1995, 1 выпуск.