В темном лесу, куда редко добирался солнечный свет, росли могучие деревья, высокие и древние, словно хранители чего-то забытого. Маша, маленькая девочка с ясными глазами и легким сердцем, шла между этих древних стволов, не подозревая, что потерялась. Её шаги эхом отдавались в тишине, нарушаемой лишь легким шорохом, как будто кто-то прятался в тени, наблюдая, как она углубляется в чащу.
Шли минуты, возможно, часы — она уже не знала. Деревья казались живыми, ветви наклонялись к ней, будто хотели что-то прошептать. И вдруг она увидела впереди домик, одинокий и покосившийся, словно брошенный навсегда. Странное чувство охватило её: и страх, и странное притяжение, которое заставляло её сделать шаг вперед.
Она вошла, и сразу почувствовала, как что-то тут не так: стены, словно впитали в себя все секреты этого места, каждый деревянный уголок, казалось, дышал чем-то древним и тёмным. Какое-то ощущение чужого взгляда, тягучее и холодное, заставило её обернуться. В дверях стоял Медведь.
Он был огромный, мохнатый и, казалось, мог раздавить её одним движением. Маша заметила в его глазах голод, но не тот, который испытывает существо от долгого голода. Это был более глубокий голод — жажда чего-то живого, человеческого. Он глядел на неё долго, словно взвешивая, поглощая, проникая прямо в душу.
— Ты теперь здесь останешься, девочка, — тихо прорычал Медведь. Голос его звучал будто из самой темной глубины леса, низкий и хриплый. — Ты мне нужна…
Она не могла понять, почему, но в этом голосе было что-то… властное, не терпящее возражений. В её голове пронеслись образы — дом, бабушка и дедушка, но почему-то они вдруг начали казаться чем-то призрачным, далёким. Она должна остаться. Оставить всё это позади.
Прошло несколько недель. Маша потеряла счёт дням. У неё остались лишь воспоминания о солнце, доме и любимых запахах, но они меркли с каждым днём. Она уставала, убирала домик, готовила еду, как будто в кошмаре, из которого нет пробуждения. Казалось, что лес всё больше и больше впивается в её сознание, она словно становилась частью его, тёмной и угрюмой.
Но однажды, в порыве отчаяния, она придумала план. Она испекла несколько пирожков и, вложив в них остаток воспоминаний о доме и тепле, сказала Медведю:
— Пожалуйста, отнеси это моим бабушке и дедушке. Пусть они хоть раз попробуют, что я здесь пеку. Но не ешь их по дороге, не пробуй.
Медведь посмотрел на неё недоверчиво, но всё же взял корзину. Когда он вышел из дома, он не заметил, как Маша — бледная, испуганная, но решительная — забралась в корзину, спрятавшись под тёплыми пирожками.
Долго Медведь шагал через лес. Каждый шаг отдавался в глубокой тишине, каждый звук становился громче, как будто сам лес, казалось, смотрел за ним. Один раз он остановился, услышав шорох в корзине, но усталость взяла верх, и он пошёл дальше.
Когда он добрался до дома бабушки и дедушки, он оставил корзину на пороге, развернулся и ушёл. И только когда он был далеко от дома, в его мохнатой голове, впервые за долгое время, зашевелилась мысль: а что, если ему чего-то не хватает?
Бабушка и дедушка нашли Машу, едва живую, но всё ещё с ясными, хоть и измученными глазами. Она смотрела в сторону леса, и на её лице был страх. Страх, который они не могли объяснить, но он остался с ней навсегда.