На лекции о Большом заграничном путешествии графа и графини Северных (великого князя Павла Петровича и великой княгини Марии Федоровны) не мог не привести анекдот, который с легкой руки Д. Ф. Кобеко входит едва ли не в любую биографию Павла I. Дело было в Париже:
«Однажды на вопрос короля, правда ли, что в его свите нет никого, на кого бы он мог положиться, Цесаревич отвечал: “Ах, я бы очень досадовал, если бы возле меня находился самый маленький пудель, ко мне привязанный, потому что моя мать велела бы утопить его прежде, чем мы оставили бы Париж”».
Д. Ф. Кобеко. Цесаревич Павел Петрович (1754-1796),
первое издание в 1882 году
На самом деле этот анекдот вызывает только недоумение. В опубликованной переписке между матерью и сыном, ведшейся во время путешествия, мы видим совершенно другие отношения. Кроме того, как мы хорошо знаем, едва ли не вся свита была искренне предана великому князю - и сопровождавшие его давние друзья камергеры А. Б. Куракин и Н. Б. Юсупов и камер-юнкер Ф. Ф. Вадковский, и принимавшие участие в организации путешествия Х. И. Бенкендорф и С. И. Плещеев, и шталмейстер В. И. Марков, не говоря уже о секретарях супругов, для одного из которых - Л. Г. Николаи - Павел Петрович выхлопотал в Вене баронский титул. И даже главного организатора путешествия Н. И. Салтыкова никак не записать в число людей, к которым у высоких супругов было бы хоть какое-то недоверие
К счастью, Кобеко приводит источник, откуда он взял этот рассказ - письмо супруги Людовика XVI Марии-Антуанетты своему брату Иосифу II от 16 июня 1782 года из издания Фогта фон Гунольштейна, однако издание это единодушно признавалось подделкой уже в конце XIX века, что отразилось, к примеру, в статье «Энциклопедического словаря Брокгауза и Ефрона», посвящённой Марии Антуанетте.
Вторым документом, подтверждающим данный анекдот, по мнению Кобеко, являются мемуары Жанны Луизы Кампан, бывшей камеристки Марии Антуанетты. Найдя в них указанный эпизод, обнаруживаем, что именно отсюда и заимствовал его едва ли не слово в слово сочинитель писем Марии Антуанетты, изданных Гунольштейном. Однако и мемуары мадам Кампан, написанные во время Реставрации и вышедшие в свет через тридцать лет после казни короля и королевы, справедливо и неоднократно подвергались критике серьёзными историками, уличавших автора в выдумывании событий и диалогов. И память, видимо, подводила мадам, и заработать на старости лет было больше не на чем, а потому и приходилось сочинять что-то поярче и погорячее...
Историки, считающие этот эпизод правдой, предполагают, что подобное высказывание могло быть сделано Павлом Петровичем в связи с перехватом письма П. А. Бибикова от 6 апреля 1782 года к Александру Борисовичу Куракину (как мы помним, путешествующему по Европе в свите графов Северных), в котором флигель-адъютант Екатерины II ругал Г. А. Потёмкина и порядки в стране и выражал преданность наследнику. Письмо было вскрыто в Риге 9 апреля, доложено императрице, и уже в середине апреля П. А. Бибиков был доставлен в тайную канцелярию для допросов. После недолго следствия он был разжалован и сослан в Астрахань.
Об этой истории императрица написала путешествующим в письме от 25 апреля, на что Куракин отправил ей оправдательное письмо, отмежевавшись от взглядов друга. По времени, вроде бы, все действительно совпадает: с 7 мая по 7 июня участники Гран-тура находились в Париже и в ходе развития этой истории Павел Петрович вполне мог в какой-то момент вспылить.
Не сомневаясь в этом, ряд историков утверждает, что извинения камергера императрицу не тронули, и что буквально через две недели по возвращении из путешествия бедный Саша был отправлен в отставку с придворной должности и выслан в своё имение Надеждино.
Вот только и «куракинская» опала, похоже, не подтверждается документами.
В 1783 году (путешественники вернулись в Петербург в ноябре 1782 года) неоднократное присутствие Александра Борисовича на важных придворных церемониях большого двора подтверждается записями в камер-фурьерском журнале, аналогичные записи пусть и не слишком часто присутствуют и в последующие годы. Не вызывает также сомнения, что основное время Куракин проводил все-таки при малом дворе, жизнь при котором в журнал большого двора как правило не попадала. Так или иначе в месяцесловах (адрес-календарях) времен Екатерины II Александр Борисович публикуется камергером до 1788 года, что было бы невозможно при его отставке сразу после возвращения из Гран-тура. Это же подтверждает запись в дневнике А. В. Храповицкого от 8 октября 1788 года:
«Прочитав просьбу князя Александра Борисовича Куракина об отставке, сказали: “Хорошо, он пятое колесо”; но заготовленный указ не подписан, и велено оставить до завтра».
Как видим, даже здесь императрица не торопилась, скорее всего, желая прежде переговорить с сыном, и заготовленный Храповицким указ был подписан только 10 октября 1788 года, после чего Куракин действительно уехал в Надеждино. Тем не менее императрица продолжала за ним следить, и 12 апреля 1789 года Храповицкий зафиксировал ее очередное высказывание:
«Князь Александр Куракин дурак, вошел в откуп, не умея и своим домом управлять».
Вот так на самом деле и завершилась «бибиковская» история. Не через две недели, а через шесть лет, и не по гневу императрицы, а по собственной просьбе Куракина. И даже насмешка над откупами едва ли справедлива - как известно, «бриллиантовый князь» Саша продолжал преданно кредитовать своего друга детства до того, как тот станет императором и сможет наконец расплатиться.