Отчим был заядлым охотником, так что в сезон дикая утка у нас в доме появлялась на постоянной основе и иногда в промышленных объёмах. Само собой, приносил он её домой в первозданном виде - со всеми нетронутыми потрохами, перьями, тиной и упитанными птичьими вшами, которые нет-нет да норовили резво рвануть по ощипывающей руке куда-нибудь в тёплое местечко. Потому что его задача была добыть и донести, а кому пух и перья в доме не нравятся, так тот просто в охоте ничего не понимает.
Бабы в количестве трёх штук, в виде мамы, бабушки и меня, не роптали даже в тот момент, когда отчим принёс около сорока уток. Скомканных в единый мокрый и грязный моноблок в мешках. Мы потом пытались, но никто из нас не смог вспомнить, как это количество дичи было обработано на нашей крохотной кухне, за сколько времени и как охренели наши пальцы. На наше культурное "охтыжблять" "это откуда столько?" было сказано, что вот этих никто брать не хотел, потому что они воняют так, что в ядерном реакторе на вытравишь по абсолютно неизвестной причине. Так что он, исключительно по доброте душевной прижимистости характера, это стадо нам на усыновление и принёс.
Утки нажористо пахли тиной, рыбой и тем самым запахом дичи, который наводит окружающих на мысль, что здесь готовят кого-то давно почившего, похороненного и только что эксгумированного. Поэтому в рецепты вносились поправки, призванные если не замаскировать запах, то хотя бы отбить нюх у едоков. Гости, непривычные к ароматам дичи, щедро сдобренной чесноком и специями, зеленели лицом на пороге и норовили непривычно рано откланяться. Потому что внезапно вспоминали про неотложные дела и только что прихворнувших родственников, мы же ели добычу в промышленных масштабах. Не пропадать же добру, добытому нелёгким охотничьим трудом и специфический запах уже нами воспринимался, как нечто само собой разумеющееся.
До тех самых пор, пока я не попала на охоту за компанию и по чистой случайности, уже во взрослом возрасте. Совершенно неожиданно шулюм из селезня, сваренный в котелке, не вонял ни рыбой, ни тиной и никак не намекал на тот самый ядрёный и слезовыжимающий "запах дичи", к которому я привыкла в детстве. Допрос всех подвернувшихся под руку охотников, в попытках выведать породу тех самых вонючих уток, привёл к пожиманию плечами и предложению вспомнить их в лицо. Вердиктов оказалось два - или это были чомги, или разделывать уток нужно не через энное количество времени, радуя изобилием потрохов, перьев и бегающих вшей ни в чём не повинных домашних. А по принципу "настрелял - разделал", заодно охлаждая охотничий азарт мыслью об обработке.
Чуть позже в охоту втянулась и я сама, только в исключительных случаях появляясь дома с добычей, оставленной в пере или шкуре. А осматривая кухню, всё ещё не подросшую с тех времён, мы так и не смогли понять, как там сорок уток обработали и в перьях не утонули.
