Глава 1
«Серыми бывают не только зайки».
Я помнила эти слова, вот только… не верила в них. Или в себя? Я была зайкой. Всегда. Маленькой, лупоглазенькой, незаметной и трусливой. И в пять лет, и в десять, и в четырнадцать.
И, кажется, осталась до сих пор, иначе проход бы открылся!
Я стояла в тупике; камень – холодный, темный, необработанный – давил на плечи, мешал вдохнуть, насмешливо толкал назад, и я даже оглянулась. Болотно-зеленый огонек над моим плечом трепыхнулся, расцветил искорками прожилки слюды в стенах, но пологий подъем терялся уже в нескольких шагах, и где-то далеко вверху горела крошечная точка выхода. Сколько там шагов? Я не знала. Никто не знал, на самом-то деле, потому что для каждого оборотня Медной горы это расстояние обретало собственное значение. Ходили слухи, что кому-то и трех шагов сделать не пришлось, как появился порог перехода к испытанию, а я вот… часа полтора спускалась? И с прошлого раза путь точно стал длиннее – гора недвусмысленно намекала мне, что быть мне зайкой и никем другим. Я покрутила костяное колечко на мизинце, сглотнула ставшую кислой слюну и упрямо отвернулась от мерцающего вдалеке выхода. Хрена-с-два я отсюда уйду!
Гора моей решимостью не впечатлилась – переход не появился, перед лицом все так же маячила стена. Я села перед ней, закрыла глаза и погасила огонек, чтобы не отвлекал. Представила, как из камня медленно проступают очертания грубой прямоугольной арки, такой, какой я видела ее в прошлый раз: с выбитым орнаментом из фигурок зверей и птиц, с трещинами и щербинками, с клубящейся за порогом тьмой, плотной, дышащей теплом. Мне казалось, она будет источать холод, как камень вокруг, но нет; хотя шагнуть внутрь я все равно не решалась несколько минут – боялась того, что меня там ждет. Интересно зря или нет? Мысли о прошлой попытке пройти испытание и получить новый облик для превращения сбили концентрацию.
Я злилась.
Наставник говорил, что это хорошо, что это поможет мне, но я не верила. Если это поможет, то почему передо мной все еще глухая стена?!
«Серыми бывают не только зайки, запомни свою ярость…» – я вспомнила, как наставник произнес это: чуточку устало, негромко. А вокруг шумел класс. Этим магическая школа ничем не отличалась от обычной, какой-нибудь средней муниципальной номер шестьдесят три города… да, любого города на самом-то деле! Здесь так же шуршали листочками, ерзали на стульях, шепотом переговаривались… и отпускали ядовитые комментарии, от которых хотелось провалиться под землю:
– Запомни-запомни, – Ивар сидел за второй партой, чуть откинувшись на спинку стула, и в упор смотрел на меня, замершую у доски, – посмотрим, как яростно ты будешь колотить лапками на практике по превращениям! – его глаза насмешливо сверкнули хищно-желтым, и я потупилась.
Ивара считали лучшим учеником среди всех третьекурсников, и не зря. Он с первого года обучения обходился без амулета, сдерживающего спонтанные превращения. На втором – в пятнадцать лет! – научился превращаться в одежде. На третьем получил вторую ипостась. Похвастаться таким комбо могли очень немногие, Ивар был первым лет эдак за сто...
Я же прошла экзамен на контроль в конце второго курса, с одеждой до сих пор возникали сложности, а ипостась… Не каждому оборотню вообще могло повезти на дополнительное обличье. Наставник считал, что мне – повезло, но, глядя на стену, соглашаться с ним не хотелось. «Ты уже была здесь, ты уже переступала порог, – убеждала я себя, – если получилось один раз, то получится и второй!» Мысли бегали по кругу, Гора оставалась равнодушна, ноги затекли и замерзли от долгого сидения без движения. Тогда я встала, размялась и вновь посмотрела назад. Отступиться всегда проще, проще смириться с тем, что имеешь и не мечтать о большем, но я не хотела быть… хуже Ивара?
– Ты завидуешь ему, – сказала мне Олеся, моя подруга-белочка.
Мы разговаривали, сидя на лавке в школьном дворе. Вид с нее открывался захватывающий – горный зубец, на пике которого поблескивал снег, а чуть ниже ползло облако, оставляя серые клочья. Они вихрились, таяли, сплетались, и за этим не надоедало наблюдать.
– Я ненавижу его.
И это было правдой. Я ненавидела его уверенность, его пшенично-золотые волосы, его синие глаза, которые с такой легкостью становились янтарными, волчьими. Я ненавидела, что в школу к нему запросто мог приехать старший брат, а с почтой привозили не только письма, но и гостинцы от родителей, бабушки и дедушки. Я ненавидела, что на каникулы он уезжалдомой, а я – нет. Я ненавидела его и хотела доказать, что ничуть не хуже. Что не нужен мне ни дом, ни родители, коль их и так нет. Что подарки и вкусности – для маменькиных щенков, и что не такой уж он одаренный, ведь у меня тоже есть вторая ипостась.
Но в прошлый раз ее получить не вышло.
Я прорыдала целый день и всю ночь, и не выходила из комнаты еще неделю. Провалившаяся попытка если не обойти, то хотя бы догнать Ивара, казалась мне концом света, появление перед одноклассниками – чем-то вроде публичной не то порки, не то казни. Страшно, больно, стыдно; лучше уж бросить школу! Это я и попыталась сделать. Осень в горах редко баловала хорошей погодой: низкие облака, моросящий дождь, пронизывающий ветер и серость, слизывающая даже яркие краски рыжеющих лесов. Но то утро было совсем иным: сияло в чистом небе солнце, искрился на траве иней, пахло морозом и листьями, – и я, не удержавшись, остановилась и глубоко вдохнула этот пьянящий аромат. В груди словно узел завязался. Неужели не будет больше этого неба и этих гор? Самой вкусной в мире овсянки с клубничным вареньем и смородинового чая, что возникали на скатерти-самобранке стоило только о них подумать; занятий по чарам и травничеству, гомона на переменах, посиделок с Олесей…
– Сдалась?
У оборотней очень чуткий слух, особенно у тех, кто мог управлять ипостасью, но наставник на то и наставник, чтобы превзойти своих воспитанников. Он подкрался ко мне совершенно бесшумно, и когда заговорил, я едва не подскочила, с трудом удержавшись от того, чтобы не припустить прочь.
– Если бы ты сейчас побежала, то вернулась бы в школу, – словно читая мои мысли, произнес он и усмехнулся.
– Знаю, – меня это совсем не смешило, заячий инстинкт бегать по кругу и возвращаться к лежке злил едва ли не больше, чем провалившееся испытание.
В моменты страха, тревоги, да любого в общем-то стресса, он врывался в мою жизнь, и вместо того, чтобы помогать – мешал. Однажды, когда я еще жила в интернате, девчонки постарше открыли на меня «охоту». Может, они собирались меня напугать, может, побить на самом деле, но я, вместо того, чтобы сбежать от них, спрятаться, не придумала ничего лучше, чем попетлять и вернуться на то же место, с которого меня «спугнули» – укромной нише за растениями подле окна.
Хотя правильнее будет сказать – вообще не думала. За меня думал заяц.
– И все-таки ты не побежала, – наставник продолжал улыбаться, и в его светлых глазах плясали лукавые смешинки, – научилась думать своей головой, а не заячьей.
– И что с того? – буркнула я, поправив рюкзак.
Он был прав. Я научилась быть человеком, научилась быть зайцем, научилась сохранять разум в заячьем теле и использовать звериные чувства в человеческом. На это ушло три года.
– Готова бросить все? Пустить по ветру весь свой прогресс из-за такой глупости, как…
– Это не глупости! – рыкнула я, и сама же устыдилась своей реакции – слишком горячей, слишком яркой, слишком… злой.
А наставник только шире улыбнулся.
– Когда-нибудь ты поймешь, Вита. – Он прищурился и посмотрел на солнце. – Марш в школу, вечером придешь в кабинет зельеварения – котлы чистить.
И это я еще легко отделалась.
Я никому не сказала, что пыталась сбежать, даже Олесе, а на следующий день пришла на занятия и поняла, что никому нет дела до моего провала, даже Ивару. Не каждому предлагали испытание, не каждого гора допускала и не каждый мог его пройти с первого раза. Для кого-то мой «конец света» был мечтой, а провал – успехом, и, поняв это, я стала тренироваться еще больше, чтобы когда мне представится второй шанс уж точно его не упустить.
И вот он шанс, но проход не открывался. Я снова села и прислонилась лбом к стене, темнота и тишина убаюкивали, камень холодил кожу, но это, пожалуй, даже было приятно; я и не заметила, как уснула.
Глава 2
Я стояла на вершине холма, позади колыхалась тьма, а впереди серебрилась в свете звезд лента реки. За ней поднимался лес, щекоча темно-синее безлунное небо острыми еловыми макушками; ветер доносил до меня запах хвои, влажной земли и тростника. Тишины не было: тихонько напевала река, шелестели заросли камыша, стрекотали сверчки, вдалеке ухала сова, и доносилось эхо переливчатого воя. От него волоски на руках вставали дыбом, но не от страха, нет, от… узнавания? Я вдохнула полной грудью напоенный ночной свежестью воздух и начала спускаться. Трава мягко оплетала ноги, но идти оказалось легко, не прошло и трех минут, как я уже стояла у реки, глядя на темную воду. Берег был песчаный, а сам песок – теплый, словно после жаркого дня. Такого, когда над землей дрожит марево, а солнце превращается в белый слепящий шар.
В воде, похожей на темное стекло, отражались звезды. Они казались серебристыми бликами, мерцающими в речной глубине, среди колышущихся лент водорослей. Завороженная, я наблюдала за ними, пока не заметила, что на том берегу появилось рыжее пятнышко – костер. Сердце отчего-то пропустило удар, а потом забилось быстрее, к щекам прилила кровь. Меня там ждали! Я чувствовала это так же ясно, как прохладные касания ветра на пылающем лице! Но как же перебраться туда? Я бестолково заметалась по берегу, подобная кошке или зайцу, не готовая намочить ноги. Конечно, никакой лодки или плота рядом не оказалось; костер манил меня словно огонек свечи мотылька, но стоило воде коснуться босых стоп, как на меня накатывал страх. И неожиданно я… разозлилась. Злость распустилась в груди словно астра, с лепестками алыми и острыми. Она разорвала липкую пленку животного страха, коконом окутывающую меня, и я вбежала в воду, а потом оттолкнулась ото дна и поплыла.
Вода в реке оказалась такой же теплой, как и песок, она ласкала кожу, подталкивала меня, мягко покачивала. Страх, еще минуту назад мешавший мне войти в нее теперь выглядел смешным, а злость таяла. Берег становился все ближе, и теперь ветер доносил горький запах дымка и мятно-пряный – травяного чая; пятнышко костерка разрослось, а рядом с ним, на поваленном бревне кто-то сидел. Я пыталась рассмотреть, но силуэт дрожал и расплывался, пока я не вышла из реки и не подошла к сидящему.
– Доброй ночи, – произнес он голосом, в котором удивительным образом сплетались старческое дребезжание и густая басовитая глубина.
Я все еще видела его как сквозь мутное стекло, видела как он смотрит в костер, как помешивает в котелке закипающий отвар, но разобрать внешность не могла. Мужчина или женщина? Молод или стар? Сутул ли? Во что одет?
– Доброй ночи, – наконец отозвалась я, опустила глаза и поклонилась.
Откуда я знала, как нужно приветствовать этого незнакомца?
– Душа твоя знает, а ты ее велению следуешь, – негромко звякнул металл о металл – это мой собеседник снял котелок с огня и поставил рядом на песок, брякнув ручкой.
Я все еще стояла склонившись, и моему взгляду были доступны лишь его ноги, обутые в растоптанные и размахрившиеся лапти, да рыжий в свете огня песок. Стоп! Я что, рассмотрела?!
– Да ты подними голову-то, подними, а лучше присядь рядышком, поговорим.
Я, не теряя ни секунды, вскинулась. На меня глядел старик со смуглым, изрезанным морщинами лицом, седые космы, видимо, никогда не знавшие расчески, спускались до поясницы, а худую фигуру прятала латаная-перелатаная черная накидка. Но сколь бы старым, если не древним, он ни выглядел, голубые глаза его лучились жизненной силой, которой позавидовал бы и юноша. Она искрилась, словно блики солнца на воде, вихрилась тучами в грозовом небе, полыхала лесным пожаром и бурлила горным потоком. Я едва не задохнулась, посмотрев ему в глаза, и неожиданно вспомнила… все.
Как спускалась по длинному коридору, как смотрела в пустую стену, сидя среди холодного камня, как задремала и как проснулась, потому что век коснулся изумрудный свет, вспыхнувший по контуру прохода. Он был точно таким, каким я его запомнила: с орнаментом, в котором сплетались птицы и звери, но в этот раз он дышал не тьмой, а светом. И я шагнула в этот свет, даже не задумываясь.
– У меня получилось! – ликование сорвалось с губ радостным вскриком, и старик передо мной засмеялся.
– Садись уже, – он похлопал по бревну, но я села прямо в песок. – И не то, чтобы получилось, хотя в этот раз ты зашла дальше.
– Я не помню прошлое испытание…
– Зато я помню, – старик кинул на меня лукавый взгляд и снова помешал палочкой в котелке. Отвар в нем остывал и исходил пахнущим малиной и мятой паром. – Металась по берегу, как заяц в половодье, а в реку так и не смогла войти – зачем, если ничто не гонит, верно?
Я промолчала, потому что его слова звучали правдиво. Если мной правил заяц, пусть я и была в человеческой ипостаси, то вполне вероятно, что заходить в воду без надобности ему не хотелось. Вот значит, где я остановилась в прошлый раз – даже порог не миновала.
– Ну чего ты губы-то кусаешь? – засмеялся старик. – Не ты первая, не ты последняя, кто не справился, важнее – что не отступилась.
Я кивнула и посмотрела в пламя. Оно трепетало, танцевало, бросало в небо искорки и завораживало. Мне казалось, что в нем проступают силуэты не то людей, не то зверей: волков, медведей, оленей, а еще – птиц. Хищных, легкокрылых. Треск поленьев чудился песней, и язычки огня вытягивались, покачиваясь, становились выше и шире, заслоняя мир.
– Рано еще, – бросил старик, и наваждение схлынуло, я резко вдохнула и едва не закашлялась.
– Что это было?
– А не все ли равно, коль срок не пришел? – увильнул от ответа дед. – На лучше, выпей на дорожку.
Откуда он достал выдолбненную из дерева кружку, я не увидела, но зачерпнул из котелка, а потом протянул мне. Нахмурившись, я взяла ее, ладонями ощутила теплое шероховатое дерево едва-едва пахнущее березовой сладостью. Конечно, куда сильнее были ароматы мяты и малины – одинокий резной листочек как раз крутился на поверхности отвара, цвет которого никак не получалось разобрать.
– Да пей ты уже! – голос старика все еще оставался дружелюбным, но я расслышала в нем отдаленные перекаты грома.
Ну и выпью! Не отравит же он меня в конце концов?! Зажмурившись, я осторожно сделала маленький глоток, потом, осмелев, второй – уже побольше. Вкус у напитка оказался ничего такой: освежающий, немного кисленький, но лишенный сладости.
– Я бы сахара добавила, – прокомментировала я, возвращая старику кружку, тот только головой покачал, приподняв кустистые брови:
– Сахар тебе самой найти придется.
Что значит это загадочное утверждение, я спросить не успела: лес зашумел, пламя костра взметнулось до неба, а с неба начали падать звезды. Они чертили в темной синеве золотые полосы и с шипением гасли в реке. Старик прыжком поднялся на ноги, вскочил на бревно, задев котелок, и с хохотом раскинул руки.
– Еще свидимся, если справишься! – крикнул он, запахнулся в накидку и качнулся вперед, но не упал, а обернулся вороном.
Мою голову словно стиснули железным обручем, я повалилась на бок; рядом вытекал из котелка отвар и впитывался в рыжий, теплый песок.
Глава 3
– Петрушина, уснула что ли? Марш к доске!
В окно лился бледный свет зимнего утра. Солнце только-только выползло из-за горизонта, но за плотной пеленой облаков его все равно не было видно, поэтому никаких густо-синих теней на розовом снегу – лишь безысходная серость. Безысходнее только выходить к доске на уроке алгебры, чтобы решать задачу по формулам, которые я видела второй раз в жизни – первый был на прошлом занятии, а домашку я даже не открывала.
Вот влипла!
Марина Федоровна выжидающе смотрела на меня поверх очков в толстой темно-бордовой оправе, в тон губной помаде. Наверное, она думала, что это стильно, но над ней все смеялись. Какая разница, каким цветом красит губы сушенная вобла, замотанная не то в платок, не то в шаль с каким-то древним рисунком из цветов и «огурцов»? А этот ее пучок прилизанный? Может, и правильно что девчонки смеялись?
– Ну? – алгебраичка взялась за ручку, покрутила ее в тонких пальцах.
– Я не готова, – выдавила я.
Марина Федоровна изогнула тонкую выщипанную и подведенную черным карандашом бровь, а потом вывела в журнале жирную двойку. Конечно, со своей третьей парты первого ряда я этого не видела, но ручка скрипела очень характерно. Жирно. По классу пронеслась пара шепотков, и воцарилась напряженная тишина – никто идти к доске не хотел, и всем казалось, что чем тише сидишь, тем меньше шансов пасть жертвой учителя. Я и сама такая, стоит появиться рядом опасности, и я замираю, как заяц под кустом.
Заяц.
Голова закружилась, и на какую-то секунду мне показалось, что класс поблек, стал серо-прозрачным, а сквозь него проступил речной берег, высокий костер, бревно возле которого скрючилась…
– Эй, в столовку пойдешь?
– Что? – я моргнула, и все пришло в норму.
Мышасто-зеленые стены вновь стали плотными, доска потеряла прозрачность, а линолеум вернул вытертую усталую желтизну.
– В столовку, спрашиваю, пойдешь? – прошептала соседка и добавила: – Горе заедать.
Я побарабанила пальцами по столу, потерла лоб. Кажется (у меня что? провалы в памяти?), ее звали Тиховецкова Катя, и она была новенькой. Дружить с ней никто не хотел, хотя ничем особенным она не выделялась: глаза серые, волосы русые, губы тонкие. Мне она даже нравилась, но признаваться в этом я, конечно, не собиралась. Те, кто с порога заявляют, что у них есть дом и семья, и их обязательно отсюда заберут, шансов найти здесь друзей не имеют. Врагов вот запросто, а мне проблемы не нужны.
– Нету у меня горя, – отрезала я и отвернулась.
Потому что друзья мне тоже не нужны. Это кролики стайками живут.
***
На третьем этаже учебного корпуса в конце коридора находилось место, которое я очень любила. Спрятанная за раскидистыми кустами китайской розы, тещиных языков и еще каких-то растений ниша, в которой двое помещались только слипшись в обжиманиях, а одному было как раз. Чуть слева от нее располагалось окно, ради разнообразия выходившее не в унылый задушенный асфальтом школьный двор, а в школьный сад, по-февральски грифельный. Мне нравилось наблюдать за ним, прислонившись к холодной стене. Сад, в отличие от двора мертвым не был. На серых, узловатых ветвях старых яблонь громко скандалили синички, расклевывая подвешенное в кормушке сало. Тонкую кисею свежего снега расчерчивали длинные следы сорочьих хвостов, обнажая грязный подплавленный наст. Пару раз я даже видела жирных полевок, спешащих из одной норки в другую. Эти наблюдения меня успокаивали, я чувствовала себя в безопасности, невидимая, недосягаемая, будто бы несуществующая.
Но жизнь шла не только за окном, но и среди школьников и учителей. Я становилась невольным свидетелем драм, трагедий, комедий, ссор, бессильной злости и бурной радости, расставаний и объяснений в любви. Вот и сегодня…
Обычно в субботу на третьем царила тишина: мелкота училась на первом этаже, средние – на первом и втором, а у старших в субботу стояло только три первых урока, и к обеду они из учебного корпуса исчезали. Оставались только те, кому не повезло: дежурные, двоечники, ну или я – ни первое, ни второе.
Сначала я услышала шум и голоса на лестнице, а потом – топот по коридору. Кто-то бежал, поскальзываясь на линолеуме, а за ним мчались еще двое, улюлюкая и смеясь:
– Давай-давай! Беги! Куда ты отсюда денешься? Думаешь, мамочка заберет? – злой звонкий голос принадлежал Наде, главной классной красавице и заводиле. Связываться с ней остерегались даже учителя, хотя казалось бы – очередная сиротка, за которую никто не вступится…
С ней рядом хихикала Оля – лучшая подружка и вернейшая подпевала.
А вот убегала от них Тиховецкова.
Я затихла в своей «норке». Целиком разобрать всю картинку из-за пышной листвы у меня не получалось, но я и без того увидела и услышала, как Тиховецкова, потеряв равновесие, растянулась на полу. Она рывком перевернулась, но все, что у нее получилось – сесть, когда преследовательницы ее настигли. Я даже забыла, как дышать. Наверное, все к тому и шло. С той двойки по алгебре прошло несколько недель, и не проходило ни дня, чтобы Тиховецкова сидела тихо. Она все время пыталась качать права, защищать себя или кого-нибудь еще: от первоклашки, у которого отобрали передачку от бабушки, до здоровенного лба, которого учитель в сердцах назвал «тупым». Она была упрямой, заметной и справедливой до зубовного скрежета. Она с феерическим упорством игнорировала косые и недовольные взгляды, намеки и предупреждения, а в конце концов и угрозы. Ей стоило замолчать. Заткнуться и не отсвечивать. Сидеть тихо. Не выделываться тем, что она здесь ненадолго. Не пытаться изменить устоявшиеся порядки. Никому здесь не нужны никакие другие принципы и правила, кроме тех, что уже есть. И вот он закономерный итог – зарвавшуюся девчонку настигло возмездие.
Я уже видела подобное. Когда я только попала в интернат, в пять лет, парнишку, который заигрался в рыцаря, поставили на место. Он провел в лазарете, может, пару недель, и больше излишней справедливостью не страдал. Тогда я, конечно, не все понимала и не все знала, но одно уяснила точно – хочешь жить, умей быть незаметным. А теперь пришло время Тиховецковой выучить этот урок.
– Ну что? Добегалась? – протянула Надя, и я поняла, что пара недель лазарета это если все обойдется.
Убить не убьют, но…
Вот зачем я пошла сюда? Лучше бы в библиотеку! Говорят, там книжки новые привезли, может даже что-то про волшебство. Пульс зачастил, казалось, что сердце бьется где-то в горле. Захотелось рвануть прочь, испугав и Надю, и Олю, и Тиховецкову – выбежать прямо на них, а потом припустить мимо! Чтобы хоть как-то удержаться от этого, я уставилась на свое призрачное отражение в стекле. За ним тянул корявые руки к серому небу сад, и я едва не потеряла сознание. На какой-то бесконечный миг мне показалось, что из окна на меня смотрит Тиховецкова: пыльно-русая коса, серые глаза чуть навыкате, тонкие губы, но это же невозможно! Выскочка там, на полу! Я обернулась и увидела ее, руки задрожали. Пыльно-русая коса, серые глаза…
– А вам вдвоем на одного не страшно?
И голос – негромкий, почти как у меня. Дрожащий от страха, который она безуспешно пыталась скрыть. Тиховецкова явно готовилась драться, причем не вставая с пола, лягаясь ногами, как загнанный заяц.
Заяц…
Мир снова задрожал, потерял четкость и вещность, и тогда я зажмурилась и шагнула вперед, а когда лицо защекотали сухие листья китайской розы, открыла глаза. Коридор уходил вперед, все девочки удивленно замерли: и Надя, и Оля, и их жертва. Она обернулась, и в ее взгляде я вновь увидела свое отражение – совсем не похожее не то, что было в окне. Я казалась как-то прямее и выше, а лицо… оно потеряло мягкость, подбородок упрямо выдвигался вперед, хотя я привыкла к тому, что он всегда был безвольным, заваленным. Не таким, как у красивых девочек с четко очерченной челюстью.
– Петрушина, свали по-хорошему.
Наверное, стоило последовать совету Нади. О чем я! Стоя в нише, я только и думала, как сбежать, но раз удержалась, то… Сколько можно прятаться в кустах, когда кто-то в опасности только из-за того, что смеет говорить? Когда кого-то, кто так на тебя похож, хотят растоптать просто потому, что он отличается? Просто потому, что ему завидуют, просто потому…
– Сами валите, – произнесла я, и в голосе перекатился звериный рык.
Я сгорбилась, будто и правда была каким-то животным, готовым броситься в атаку для того, чтобы защитить, а вот одноклассницы отступили. Наверное, их напугал мой безумный вид. Я мягко шагнула вперед, совершенно не представляя, что делать дальше, и коридор снова поплыл. Потолок потек по стенам, увлекая их за собой и смешиваясь в цветные лужи на полу; Надя, Оля и Тиховецкова пропали, я оглянулась, но вместо растений увидела только кипящее на полу зеленое месиво, а со всех сторон на меня надвигалась дышащая жаром тьма. Я заметалась на крошечном пятачке линолеума, но бежать было некуда, и я приняла эту тьму – распахнула руки ей на встречу, улыбнулась и закрыла глаза.
Наверное, так с ума и сходят…
Глава 4
– Я знаю, что ты уже очнулась.
Вот вредный дед, все-то он заприметит! Я и правда несколько минут лежала, просто приходя в себя и прислушиваясь, вдыхая ароматы речной воды, дыма, хвои… Я будто прожила целую жизнь, там в интернате, и теперь мне требовалось сложить две мои жизни воедино, понять, где правда, а где видения.
– А не все ли равно? – спросил старик. – Ты прожила и ту, и эту.
Мысли он читает, что ли? Я села, прислонилась спиной к бревну. Здесь все так же царила безлунная ночь: тихая, теплая. Колыбельной леса вторил камыш, костер почти прогорел, и пролитый отвар давно высох.
– Я помню, как звезды падали, – негромко произнесла я, повернувшись к нему, – а сейчас будто и не было этого… Чем вы меня опоили?
– А не все ли равно? – повторил он, и глаза его заискрились лукавством, значит, ответа не дождусь.
– И что дальше?
Старик пожевал губами, прищурился, вглядываясь в мое лицо. Протянул руку, цепко ухватил за подбородок шершавыми пальцами, повертел из сторону в сторону. Я мотнула головой и вздернула верхнюю губу, а дед рассмеялся, отпустив меня.
– Догадайся!
– Ну и догадаюсь!
В конце концов, все здесь испытание, а то, что я не всегда понимаю его смысл и сам процесс – это естественно. В магии много от науки, но еще больше того, что вообще за пределами разума – ее источник скрыт в человеке, тесно связан с его душой, и понять магию целиком невозможно, как порой невозможно понять самого себя. Я обхватила колени руками и уставилась в пламя. Неяркое, мягкое, оно убаюкивало нежным посвистом, зачаровывало плавным танцем, согревало, и вскоре моя голова отяжелела, веки сомкнулись, и уже на границе сна я почувствовала, как старик накинул на меня свой плащ.
***
Вокруг расстилалась заснеженная степь. На севере, юге, востоке и западе – до горизонта и дальше – белел и сливался с белым же небом снег. Босые ноги утопали в нем по щиколотку, но холода почему-то не чувствовали, лишь легкое даже приятное пощипывание.
Ветер проносился над бледно-золотыми гривками высохшей травы, пригибая их и наполняя мир вкрадчивым шелестом-шепотом. Я вслушивалась в него, будто бы он и правда мог поведать нечто важное. Может быть, как вернуться к костру на речном берегу? Нет. Туда мне рано. Я чувствовала это. Тогда что же? Я опустила взгляд и увидела, как прямо от того места, где я стояла, побежали цепочки звериных следов. Заячьи, лисьи, медвежьи; следы копыт и следы волков; тонкие строчки, оставленные лапками хорьков, и аккуратные – мышек. Отпечатки птичьих лап с мазками перьев, пятипалая вязь с четким оттиском пяточки… Следы исчислялись сотнями, они сливались, перекрывали один другой, смешивались и где-то далеко-далеко впереди расходились. Всматриваться в них было бесполезно, да и от белого сияния в глазах нарастала резь, поэтому я смежила веки и пошла вперед, ориентируясь сначала на слух, а потом и на запах. В морозном, сухом воздухе он появился незаметно. Влился тонкой ноткой мускуса в степную сладкую свежесть и становился сильнее с каждым шагом, пока наконец не заслонил собой все. Тогда я открыла глаза и огляделась: равнина плавно перетекала в холмы-курганы, невысокие, сглаженные, старые. След, оказавшийся волчьим, обрывался у дуба. Он вырос настоящим исполином – и десять человек не смогли бы обхватить его ствол! – могучие толстые ветви, лишенные листвы, подпирали небо. О таком дубе, наверное, и писал Пушкин – на нем легко было представить и русалку, и кота-сказочника, и златую цепь. А у его корней, выпирающих из-под земли, зияло чернотой дупло высотой в человеческий рост.
– Ага… – пробормотала я, удивившись тому, как глухо прозвучал мой голос.
Спускаться во тьму не очень-то и хотелось, но и назад идти – тоже. Испытание на получение ипостаси продолжало удивлять. Интересно, Ивар так же попадал в какие-то странные истории не то из прошлого, не то из параллельной реальности, бродил по степи и лез в дупло? А что потом? Я переступила с ноги на ногу, сняла со стопы прилипший к ней бурый листочек. Если буду стоять – ничего не узнаю. Глубоко вдохнув, будто собиралась нырять в прорубь, я шагнула внутрь дуба.
Конечно, ничего особенного не произошло – лишь слепящий белый свет погас, подарив глазам долгожданное облегчение. Я продолжила идти, только уже не по снегу, а по холодной, чуть скользящей под ногами земле. Дорога шла под уклон, и постепенно он становился все сильнее, пока не оборвался неожиданной ступенькой. Сердце ухнуло в пятки, а я – вниз, не удержавшись от вскрика. Кое-как поднявшись, я продолжила спуск. С каждым шагом, с каждой минутой в этой промозглой, сжирающей звуки тьме в моей груди нарастала паника. Я снова и снова представляла себе, как в очередной раз оступившись, я сворачиваю себе если не шею, то ногу, и не в силах продолжать путь – умираю. Или ход сужается, схлопывается, и я застреваю. И что тогда? Я правда умру или опять провалю испытание?
Впереди зажегся светляк выхода. Он напомнил мне тот, что горел наверху, когда я сидела у стены, мечтая, чтобы Гора допустила меня к испытанию. Криво усмехнувшись, я вытерла со лба пот и двинулась быстрее. Ползти внутри дуба мне уже осточертело, но вот чего я не ожидала, так это того, что выбравшись на свет, я окажусь в заснеженном лесу с ружьем на плече.
Все ближе и ближе звучал лай собак, трещали ветки, не выдерживая натиска обезумевшего от страха зверя. Вдали грохнул выстрел, потом второй.
Я стояла на поляне, на ветру трепетали красные флажки, их движение заворожило меня, пробудило в душе дрожь, и я пропустила момент, когда из-за деревьев выскочила волчица. Она заметалась – алая ткань пугала ее, – а потом увидела меня. На короткий миг наши глаза встретились, и я поняла, что не смогу.
Не смогу убить варварски загнанного, испуганного лаем, выстрелами, флагами зверя.
Волчица отвернулась и нырнула под веревку, натянутую между деревьями.
Стих лай, замер ветер.
– Эх ты! – голос старика разбил тишину. – Чего не стреляла-то?
Я стянула с плеча ружье, взглянула на приклад и разжала пальцы. Оружие упало в снег.
– Травля… Это подло.
– Хм! – он прищурился. – Нравишься ты мне! Давай попробуем еще раз!
***
И я снова стояла в лесу, но на этот раз не было ни лая собак, ни грохота выстрелов, ни треска ломающихся веток, лишь звенела морозная тишина. С поляны исчезли красные полотнища, между стволов больше не было веревок, снег лежал нетронутый. И я помнила, как оказалась на этой поляне. В первый раз, в интернате, я будто была другим человеком; во второй раз, в степи, я вспоминала все постепенно – и кто я, и зачем я здесь… А теперь я будто бы помнила все, но что-то казалось странным, настойчиво и тревожно скреблось в самом уголке сознания, а что – я не понимала.
Пошел снег. Он тихонько шелестел среди пушистых сосновых ветвей, среди березовых кос, до сих пор увешанных буро-желтыми сережками. Падал на сероватый плотный наст, возвращая ему свежесть и чистоту. Я прикрыла глаза и глубоко вздохнула, мир сразу же обрел глубину, которой мешало зрение – запахи раздробились, усилились; звуков стало больше – теперь я слышала далекий выстук дятла, сорочью ссору где-то за опушками и зарослями… и как ломается корка снега под тяжелыми лапами. Спокойствие, едва окутавшее меня, разлетелось клочьями – где-то рядом шел зверь, хищник. А если он учует меня? Я замерла, вслушиваясь. Вот он остановился, шумно принюхиваясь, и у меня даже сердце стало биться медленнее, словно зверь мог услышать его стук, а вот – снова двинулся вперед, все ускоряясь.
Учуял! Все-таки учуял!
Я распахнула глаза и бросилась бежать: петляя и подпрыгивая, стараясь умчаться как можно дальше, все быстрее и быстрее – лишь бы оторваться от преследования, лишь бы не слышать больше хруста снега под его лапами! На шаг я перешла только тогда, когда сил почти не осталось, но и тогда я продолжала двигаться – уже медленно, восстанавливая дыхание. Прислушиваясь, вглядываясь в окружающий лес, я совершенно не следила за направлением, и зря, потому что оказалось, что я описала дугу и вновь вышла к поляне.
Зверь за мной не бежал. Он остался на месте и ждал. Замер, затих, слился с природой, и когда я появилась, встряхнулся и вышел навстречу, клыкасто усмехаясь. Это был волк, нет, волчара! Огромный, с густой серой шерстью, лобастой головой, мощными лапами и умными желтыми глазами, которые, казалось, видели меня насквозь. От его взгляда у меня волоски на руках встали дыбом, а колени подогнулись – он ликовал, он жаждал крови, он собирался чествовать смерть! Мою смерть! И это осознание заставило меня вновь броситься бежать, но на этот раз у меня не получилось.
Волк нагнал меня в три прыжка, ударил лапами в спину, повалил в снег, окатив горячим дыханием, и меня затопил, погасив сознание, первобытный ужас. Ужас, знакомый каждому живому существу, ужас, сковывающий и заставляющий безропотно принять свою участь…
***
– Эх ты, – голос, раздавшийся надо мной, принадлежал старику. – И что мне с тобой делать?
Я медленно открыла глаза. Все тело ломило, особенно – левую руку и шею. Кажется, именно им больше всего досталось от чудовищного волка, и, кажется, испытание я провалила. Старик подленько захихикал, подтверждая мои мысли: и о том, что он их читает, и о том, что не справилась.
– Не знаю, – спина на попытку сесть тоже отозвалась болью.
Да что же там со мной произошло? Я не помнила ничего с момента, как оказалась в снегу, но догадки были.
– Он загрыз меня, да?
– Загрыз, – старик подкинул в костер ветку, и пламя фыркнуло искрами.
Я отодвинулась от костра, опасаясь, что в следующий раз они долетят до меня и обожгут. Каждый оборотень носил кольцо из кости животного, в которое он мог превращаться – чем больше колец, тем больше ипостасей. Первое мы получали в школе или семье, если она была, а вот остальные нужно было заработать. Никто не говорил, как именно, будто бы все и так все знали. Когда Ивар закончил испытание, он пришел на уроки без кольца, оно появилось спустя время, и теперь я поняла почему. Мастерам требовалось время выточить его.
– Надо было стрелять…
Старик снова засмеялся, но на этот раз не подло, а по-доброму. Похлопал меня по плечу и вновь подкинул веток в огонь. Во время испытания оборотень не только оказывался в странных ситуациях, он должен был…
– Считаешь их странными?
Я поджала губы:
– Интернат? Я не была там с четырнадцати, с тех пор, как пришла береста о зачислении в школу! Зачем…
– А ты подумай! – перебил меня старик, и в его голосе перекатилась далекая громовая угроза.
Больше всего мне хотелось скрестить руки на груди и отмолчаться, но дед прав – если понять логику испытания, причины, почему оно именно такое, то может получится и пройти его до конца?
Сначала была река. «Металась по берегу, как заяц в половодье…»
Потом интернат. Тиховецкова, так похожая на меня. Кусты, из которых мне хотелось по-заячьи выскочить прямо перед носом одноклассниц и задать стрекача.
Полная следов степь.
Дуб, ход и лес. Охота на волков. Охота, на которой я должна была выстрелить, убить зверя и забрать с собой его кость. Охота, на которой я побежала по дуге и вернулась к месту, с которого убегала. Как заяц, который вернулся к лежке, с которой его спугнули.
Старик пристально смотрел на меня, но я видела, что он улыбается.
– Я не должна действовать, как заяц. Не должна подчиняться инстинкту.
«И в последний раз я поступила с точностью до наоборот!» Стало до дрожи обидно, и на глаза навернулись слезы – так опростоволоситься! И в шаге от победы! В шаге от того, чтобы утереть нос Ивару и доказать всем и каждому, что я не обычный оборотень! Я взглянула на старика, вытерев лицо тыльной стороной ладони.
– Вы дадите мне еще шанс?
Он помолчал, а потом кинул в костер пучок неизвестных мне трав. Они заставили огонь с шипением взвиться и задымить.
– Не упусти его, девочка, – донеслось из-за дымной завесы прежде, чем мое сознание вновь погасло.
***
Лес. Шум ветра, запутавшегося в кронах. Запах снега и хвои. Морозное касание воздуха.
Шанс.
Я закрыла глаза и прислушалась, но в этот раз зверя рядом не было. Мир вокруг вообще оказался на удивление тихим и почти безжизненным: ни сорок, ни дробного топота полевки в прорытом ходу – лишь ветер. Можно ли назвать его признаком жизни? Мне стало тревожно. Я никогда раньше не чувствовала такой пустоты, находясь на природе. Даже горы – суровые, иногда даже жестокие – среди которых стояла школа ни разу не создавали такого эффекта. Я вспомнила величавый полет грифов, распотрошенные клестами шишки, быстрых стрекоз у озерных берегов… Ощущение пустоты в горах всегда было обманчивым; стоило сосредоточиться, стать внимательнее, а то и обратиться к ипостаси, частично ее изменив, как оно рассеивалось. Запахи и звуки, человеческому уху недоступные, проявлялись, и становилось понятно, что почти у макушки сосны белка лущит орешек, а у дальнего берега озера, скрытого туманной дымкой, ловит мелкую рыбешку оляпка.
И сейчас я тоже обратилась к ипостаси. Сначала лишь коснулась зайца, спящего внутри меня, чтобы расширить свои возможности: улучшить слух, обоняние, скорость реакций, но это не помогло. Лес оставался все таким же безжизненным, и более того, я чувствовала, что в этот раз стоять на месте бесполезно, зверь не придет. Позволив себе тяжело вздохнуть, я двинулась через поляну, стараясь держаться края. Ноги вязли в снегу, наст с хрустом ломался, мешая идти, а ветки цеплялись за дубленку, и в конце концов я не выдержала – сняла верхнюю одежду, стянула сапоги, бросила поверх них кофту и штаны, оставшись лишь в тонкой льняной рубашке. Ветер тут же стегнул по обнаженным ногам, огладил беззащитное тело, и мне показалось, что лес откликнулся дрожью. Будто он был хищником, предвкушающим поживу.
– Фигушки, – мрачно пробормотала я, закрыла глаза и сосредоточилась.
Зря я что ли столько тренировалась на уроках оборотничества? Заяц откликнулся сразу, он уже не спал – только и ждал, когда же ему наконец дадут волю, позволят захватить и изменить нелепое двуногое тело. Не-е-ет, дорогуша, не торопись, я здесь главная. Самое сложное в превращении удержать разум человека в теле животного как раз в момент смены ипостаси – боль ломает тело, кажется, что ты этого просто не переживешь, хочется отключиться, умереть, лишь бы не чувствовать, как разрываются мышцы и кожа, дробятся кости, лопаются и переплавляются внутренности. Но если отпустить контроль, то человеческий разум уснет и неизвестно, когда проснется вновь. Я теряла себя раз за разом, боялась боли, боялась провала, пока не нашла в боли и страхе силу…
Сосны вытянулись, устремившись в небо, кусты превратились в лесную чащу, а поляна – в поле. Мир стал огромным. Я повернулась одним бочком, другим, изучая пространство перед собой, умыла мордочку и только тогда побежала дальше. Снег отлично держал вес заячьего тела, я больше не проваливалась и не увязала, движение превратилось из пытки в наслаждение. Пожалуй, больше всего в ипостаси мне нравилась слаженная работа мышц, правда, только тогда, когда я забывала о том, как меня злит обличье зайца. Но сейчас я об этом не думала, ведь рядом не было ни одноклассников, ни наставников, никого, кого можно было бы стыдиться и кому завидовать. Я просто мчалась вперед, чувствуя легкий холодок на подушечках лап, острые ароматы смолы и хвои, перепрыгивая через невысокие препятствия и огибая те, что не могла миновать прыжком.
Запах волка я учуяла на границе леса, там, где он заканчивался, переходя в лесостепь. Деревья здесь стояли реже, и между ними почти не росло густых кустарников, среди которых я могла бы затаиться. Зайцу это не нравилось, он бился внутри, пытаясь перехватить контроль и вернуться в безопасную чащу, но я держала крепко, хотя это и давалось мне с трудом. Лапы сводило судорогами, зрение то обострялось, то пропадало, и тоже самое творилось с обонянием и слухом – все из-за того, что я не могла удержать баланс между человеческим и звериным. Наставник говорил, что одно из самых важных в искусстве оборотничества умений – это умение справляться со страхом животного, когда ты в ипостаси; почти всегда, услышав это, я хмыкала. Конечно, про себя, и, конечно, зря. Оказывается, в школе я никогда не испытывала настоящего заячьего страха, и именно поэтому у меня получалось его подавить. Зато сейчас ужас животного развернулся во всей красе, мешая мне трезво мыслить и оценивать обстановку. Пока я пыталась справиться с ипостасями, проваливаясь то в одну, то в другую, волк подкрался ко мне на расстояние прыжка и не стал ждать. Спасло меня чудо. Когда он бросился на меня, заячье тельце скрутило судорогой, почти выбившей меня из сознания, но сжавшей и сместившей так, что волчья пасть вхолостую щелкнула сбоку, схватив снега. Второго шанса могло и не быть, я поняла это даже не разумом, а чувством, и приняла решение, показавшееся мне единственно верным – превратиться в человека.
В страхе и боли скрыто множество возможностей, а в желании выжить их безграничность. Наверное поэтому превращение, обычно занимавшее несколько десятков полных боли и ужаса секунд, заняло у меня едва ли одну. Миг, и я уже не зайчишка, подмятый волком, а человек. Правда, все еще подмятый… Я что есть силы пнула зверя ногами, но тот только глухо рыкнул, дернувшись, и попытался ухватить меня зубами. Я успела только отвернуть лицо, подставив локоть, и руку тут же прошило болью, а щеки обожгло брызнувшей кровью. Вот дура! У меня не было никакого оружия, ни ножа, ни даже палки, и я так глупо рискнула рукой! Извиваясь, я пыталась выбраться из под волка, но только обзаводилась новыми ранами. Правое предплечье, плечо, ключица, разодранные когтями ноги, щека и бок; снег под нами таял от жара тел и крови, и сил у меня оставалось все меньше и меньше.
Наверное, это очередной проигрыш…
Я снова брыкнулась, мы перекатились по снегу, и мне под руку попалась палка. Неуклюже ткнув ею в бок волка, я неожиданно услышала, как он взвизгнул, а тяжесть, прижимавшая меня к земле пусть и не исчезла, но стала легче. Не теряя ни секунды, я снова ударила зверя, и снова, и снова, а потом изловчилась и, пихнув волку в рот палку-спасительницу, ухватила его за верхнюю и нижнюю челюсти. Зверь замотал головой, рыча и капая слюной, а я что есть силы развела руки, в попытке разорвать его пасть. В глазах потемнело от боли, правая рука онемела от плеча до кончиков пальцев, рык перешел в визг, а потом мир погас.
К счастью, ненадолго – до тех пор, пока я не столкнула с себя волчье тело. С трудом сев, я сгребла в горсть немного чистого снега и вытерла лицо. Кожу обожгло холодом, но это было даже приятно, потому что унимало грохочущую прямо внутри головы кувалду.
– Смотри-ка, справилась! – старикан возник прямо из воздуха, заставив вздрогнуть. – Молодец!
– Спасибо…
Подниматься я не спешила. Правая рука висела плетью, все тело ломило, и больше всего мне хотелось провалиться в сон, а проснуться в своей теплой мягкой постели, но прежде надо было как-то достать волчью кость.
В мерзлую землю передо мной упал широкий охотничий нож, уже освобожденный от ножен.
– Поторопись, – произнес старик.
Взяв оружие левой рукой, я неуклюже встала на колени, стиснув зубы, переждала приступ дурноты и принялась резать волчью тушу…
Эпилог
Кольцо на пальце сидело непривычно. Мешалось, терлось костяным боком и не давало о себе забыть. У меня даже появилась дурацкая привычка крутить его, Алиса думала я красуюсь, но на деле я просто поправляла его. Или пыталась успокоиться, вот как сейчас.
Мы шли на полевое занятие, потому что впервые за несколько дней выглянуло солнце. Тучи и серая хмарь наконец-то расползлись, обнажив горные вершины; ударил легкий морозец прочно сковавший землю, и ноги не хлюпали в грязи. Алиса пружинистой радостной походкой шла чуть впереди меня, иногда оглядываясь. Ей не терпелось увидеть мою новую ипостась, да и другим одноклассникам тоже – я чувствовала на себе их заинтересованные взгляды, слышала негромкие шепотки. Никто не знал, какую форму я получила, потому что мне хотелось не рассказать, а показать, а такое было возможно только на практике по превращениям. Равнодушным оставались только Ивар да наставник. И если у второго были причины – он успел полюбоваться на меня во время индивидуальных практикумов – то спокойствие Ивара задевало.
– Отлично, – наставник хлопнул в ладоши, показывая, что нам пора остановиться.
Мы спустились по одной из множества тропок вокруг горы к лесной прогалине, достаточно большой, чтобы вместить не двадцать человек, а вдвое больше. Со всех сторон ее окружали сосны и ели, словно стражи в броне из серебристого лишайника, а сама она заросла короткой жесткой травой.
– Схема прежняя, – привычный инструктаж я слушала вполуха, – я называю имя, названный перекидывается, я называю второе, первый ждет несколько секунд и возвращается обратно в человеческую форму. Начнем…
Чем ближе становилась моя очередь, тем сильнее я волновалась. А вдруг я по привычке обернусь зайцем? Я чувствовала его так сильно и ярко, что едва не потеряла нить к волку, и тут же раздалось мое имя. Я вскинула на наставника испуганный взгляд, вцепившись в кольцо так, что пальцы побелели, и услышала:
– Серыми бывают не только зайки, теперь ты это понимаешь.
Я вспомнила, как сидела перед стеной, как переплывала реку, как училась не отступать и превращать страх в гнев и ярость…
Теперь я действительно понимала.
Автор: Стася Мэл
Источник: https://litclubbs.ru/articles/59548-seraja-shkurka.html
Понравилось? У вас есть возможность поддержать клуб. Подписывайтесь, ставьте лайк и комментируйте!
Подписывайтесь на наш второй канал с детским творчеством - Слонёнок.
Откройте для себя удивительные истории, рисунки и поделки, созданные маленькими творцами!
Публикуйте свое творчество на сайте Бумажного слона. Самые лучшие публикации попадают на этот канал.
Читайте также: