Два города, прослывшие символами русской провинции - Тамбов и Пенза, а меж ними - поля и поля с перелесками. Точка посередине всего этого - отличное место для взросления национальных гениев. Итак, добро пожаловать в село Лермонтово. А в нём - в "Государственный Лермонтовский музей-заповедник "Тарханы"".
Поворот на Лермонтово с трассы Р-208 Пенза-Тамбов ждёт нас в 15 километрах от другого литературного городка - Белинского (Чембара), где провёл детство самый влиятельный критик в истории русской словесности и прародитель нашей школьной программы. Уже подъезд к музею-заповеднику настраивает на усадебно-деревенский лад: официальная гостиница напоминает конный завод, рядом на лугу пасутся ко..., над ними возвышается мельница...
Тарханы зародились на великой реке Марарайке на излёте эпохи освоения чернозёмного европейского "плодородного подстепья" России - в начале XVIII века. Основатель Тархан - князь Яков Петрович Долгорукий (1708 - 1738) - не имел никакого отношения ни к Лермонтову, ни ко всей его родне: просто вывел суздальских и костромских мужиков на тучную землицу. Да и Тарханами село стало почти через сто лет, побывав то Долгоруковым, то Никольским просто, то Никольским-Яковлевским.
Уйдя ненадолго от Долгоруковых к Нарышкиным, в 1794 году Тарханы стали добычей супругов Михаила и Елизаветы Арсеньевых. Читай - Елизаветы Алексеевны Арсеньевой (урождённой Столыпиной), на которую и были записаны.
Эта классическая бизнес-леди эпохи дворянских гнёзд, что "солила на зиму грибы, вела расходы, брила лбы", извлекала из Тархан в лучшие времена 20-30 тысяч рэ годового дохода - для начала XIX века финансы! - а по завещанию оставила наследникам, кроме движимого и недвижимого имущества, чистыми триста тысяч. Елизавета Алексеевна не только вела крупную торговлю хлебом и шерстью в Чембаре (будущем Белинском), но и взяла на вооружение принцип "люди - новая нефть", добывая копеечку из сдачи мужиков в аренду на винокуренный завод родственников Столыпиных и даже из игры в карты. Впоследствии, когда её внук Михаил Лермонтов стал уже заслуженным стихотворцем, она искренне возмущалась, что Мишель из поэтической фанаберии не берёт гонорары.
Кстати о Лермонтове - технически классик, как известно, был урождённым москвичом, а в Тарханы родители и бабушка впервые привезли его в возрасте полугода в 1815 году. Но дом поэта, который мы имеем на сегодняшнее число, уже не тот... Тот стал в 1810-е годы местом слишком частых семейных трагедий
- мадам Арсеньева проводила здесь в последний путь мужа и дочь - и сразу после похорон последней в 1817 году был отдан на слом, а взамен был выстроен нынешний, более скромный.
"Барский дом был похож на все барские дома: деревянный, с мезонином, выкрашенный желтой краской, а двор обстроен был одноэтажными, длинными флигелями, сараями, конюшнями" (М.Ю. Лермонтов, "Я хочу рассказать вам...")
Как уже заметил читатель, рассказ я веду не столько о самом Лермонтове, сколько о Тарханах - что прибавишь тому, кто уж полтораста лет герой всякой школьной хрестоматии?! Да и не одним Лермонтовым интересен дом - нити из тарханских интерьеров тянутся и к другим выдающимся людям его времени...
Сейчас уже мало для кого секрет, что кумир постсоветских младореформаторов, премьер-министр Пётр Аркадьевич Столыпин был троюродным братом Лермонтова (даром что родился через четверть века после его смерти). Но семья классика была в родстве и с другими историческими персонажами - с которыми ознакомиться можно в гостиной:
Думаю, вы уже заметили и догадались: это тот самый Сперанский, что был в ранние годы царствования Александра I министром всего и придумал термин "Государственная Дума". Губернаторство в Пензе было для него почётной ссылкой, когда государь решил всё-таки парламентаризмом не заниматься. Николай Мордвинов тоже стяжал славу прогрессиста: агитировал за развитие промышленности и даже освобождение крестьян - но медленно и печально, за выкуп в бешеные по тем временам 2000 рублей штука. Пушкин писал о Мордвинове "Он один заключал в себе всю русскую оппозицию". Обоих деятелей декабристы прочили в правительство прекрасной России будущего, а на суде над ними адмирал единственный голосовал против смертного приговора "пяти повешенным" (Сперанский плакал, кололся, но приговор подписал).
Оба гиганта мысли и отца русской демократии имели с мадам Арсеньевой тесные связи. Губернатор Сперанский лично заверил завещание Елизаветы Алексеевны, а Мордвинов приходился ей тестем брата - Аркадия Столыпина, у которого частенько отсиживался во время своих отставок. При такой цепочке рукопожатий как Лермонтову было не писать потом про "страну рабов, страну господ"!
Неудивительно в таких кругах, что за образованием Мишеньки Лермонтова в Тарханах следили тщательно - для сего предназначались полный комплект учебных пособий (вплоть до карты звёздного неба и ртутного барометра!) и группа гувернёров - носителей всех европейских языков вплоть до греческого.
Вообще же в Тарханах под Мишеля, которого могущественная бабка характеризовала как "один свет очей моих", подстраивалось что только можно. Будущий автор "Паруса одинокого" не раз добивался у Елизаветы Алексеевны "помилования" для проштрафившихся мужиков (которых, впрочем, у Арсеньевой всё равно не драли плетьми, а позорили, обрив голову) - так что в роковом 1841-м у крестьян и дворовых в Тарханах были веские основания оплакивать молодого барина. Но судя по тому, как Лермонтов расписал своего прототипа Сашу Арбенина в неоконченной повести "Я хочу рассказать вам...", всё было не так однозначно:
"Саша был преизбалованный, пресвоевольный ребенок. Он семи лет умел уже прикрикнуть на непослушного лакея. Приняв гордый вид, он умел с презреньем улыбнуться на низкую лесть толстой ключницы. Между тем природная всем склонность к разрушению развивалась в нем необыкновенно. В саду он то и дело ломал кусты и срывал лучшие <цветы>, усыпая ими дорожки. Он с истинным удовольствием давил несчастную муху и радовался, когда брошенный им камень сбивал с ног бедную курицу. Бог знает, какое направление принял бы его характер, если б не пришла на помощь корь, болезнь, опасная в его возрасте. Его спасли от смерти, но тяжелый недуг оставил его в совершенном расслаблении: он не мог ходить, не мог приподнять ложки. Целые три года оставался он в самом жалком положении; и если б он не получил от природы железного телосложения, то верно бы отправился на тот свет. Болезнь эта имела важные следствия и странное влияние на ум и характер Саши: он выучился думать..." ("Я хочу рассказать вам...")
Тут можно было бы заклеймить Лермонтова как избалованного бабушкиным воспитанием "токсика-абьюзера", что делает давно каждая вторая осознанная в терапии авторка-блогерка, и делу конец. Да только много ли токсичных бабкиных внуков смогли бы стать за несколько лет подлинной поэтической звездой и основоположником Великого Русского Романа На Сложных Щах?
В 1828 году Лермонтова, как известно, увезли в Москву, где ему предстояло поступить в Благородный пансион при университете, и с тех пор носило его по свету от Петербурга до будущего Азербайджана, за что сам он себя иронически величал "цыганом". В последний раз в Тарханы он прибыл в отпуск уже корнетом, зимой 1836 года - после которой вернётся в места детства уже вперёд ногами...
На подворье есть и другие музейные экспозиции - в доме ключника и людской. Первая из них посвящена быту тарханских крестьян, вторая "иллюстрирует сценический мир бессмертных произведений поэта". Негодяй, поразмыслив, сбежал от них в парк, но вы, может, и найдёте в них пищу для ума.
Парк два с лишним столетия назад был устроен так, что центральная усадьба Тархан оказалась почти на полуострове - с северо-запада, запада и юго-запада подступают пруды, и даже у входа встречает проезжего человека "Барский пруд". Размером он невелик, но по нему ещё и лодки ходят.
По-за домом - церковь св. Марии Египетской. Елизавета Алексеевна, сломав самый первый свой тарханский дом как проклятое место, выстроила на нём этот храм как своего рода памятник дочери - Марию Египетскую Мария Лермонтова почитала за покровительницу. Скромный жёлтенько-классический храм был освящён в 1820 году.
Тёмная аллея (имя нарицательное) уводит от усадебного дома и церкви вниз, на Большой (Нижний) пруд, образованный путём перекрытия речки Марарайки. При Арсеньевых она называлась Милорайкой, и какая форма названия старше - уже Бог весть. Любопытно, что Марарайка, а значит, и эти тарханские пруды, входят в бассейн Дона, как бы указуя собой классику путь на юг.
Пруд и его берега в лермонтовском детстве служили площадкой как для стратегических игр юного наследника с потешными полками, так и для взрослых кулачных боёв, которые традиционно устраивались на льду.
Средний пруд на обоих берегах был окружён фруктовыми и яблоневыми садами. Между ним и Большим отдельно экспонируется поваленное дерево - это был дуб, якобы посаженный самим Лермонтовым, но не переживший в 1995 году урагана. Гигант оказался менее долговечным, чем даже самые короткие стихи...
Большой пруд тянется почти до церкви Михаила Архистратига - уже не домового, а сельско-приходского храма для Тархан и соседней Апалихи. До Михаила Архистратига здесь стояла деревянная церковь Николая Чудотворца, но Елизавета Арсеньева запустила здесь строительство каменного храма одновременно с церковью Марии Египетской. Правда, здесь работы затянулись лет на двадцать, окончившись только в 1840 году - почти к похоронам Лермонтова.
Скромная белая часовня-усыпальница была возведена в 1842 году, и здесь перезахоронили всех, кого пережила Елизавета Алексеевна - её мужа, её дочь и привезённого из Пятигорска внука, а в 1845 году в 85-летнем возрасте рядом с ними упокоилась и сама хозяйка Тархан.
В каком-то смысле местная часовня стала усыпальницей целой эпохи в русской литературе: два кита её "золотого века" - Пушкин и Лермонтов - к тому времени были уже на том свете, третий - Гоголь - в том же году выпустил первый том "Мёртвых душ" и надолго умолк, забуксовав на втором. Следующее поколение титанов - Некрасов, Достоевский, Тургенев - ещё только-только начинало подавать голос.
После 1845 года в Тарханах начинается чехарда: по наследству они отошли Столыпиным, от них - Щербатовым, от них - Катковым, при которых в новые революционные времена "горели во время крестьянских волнений", так же, как, например, Спасское-Лутовиново. При рабоче-крестьянской власти дом Арсеньевой побывал и школой, и зернохранилищем, а бывшие комнаты Лермонтова в мезонине местный колхоз отвёл под птичник.
Ещё в XIX столетии губернская общественность заговорила об устройстве в усадьбе музея, но реально в этом плане зашевелились уже коммунисты - в 30-е годы они вовсю разворачивали культурную политику назад к классике, а на носу уже нарисовалось столетие со дня смерти Лермонтова... Музей-заповедник был открыт в Тарханах в 1939 году.
С октября по апрель музей открыт с 9 до 16-16.30, в тёплое время года - до 18 часов, а по субботам порой и до 20. Парк без захода в музейные здания доступен для посетителей до 18 часов осенью-зимой и до 21 летом.
В Тарханах есть и гостиница, и кафе - но последнее обслуживает только экскурсантов, а столовая может оказаться занята или не работать. Если вы гуляете сами по себе, разумно будет захватить перекус для поездки с собой или пообедать в другом месте.
До новых встреч с Негодяем!
Негодяй в стране грибов с глазами. Возвращение в Рязань 10 лет спустя
Фальшивый замок Золушки в Кирицах и настоящая Старая Рязань
Мичуринск. Город, куда Негодяй зашёл не в ту дверь.
Внезапно блестящий Тамбов
Усадебный Тамбов. Дворец Асеева и особняк Чичерина.
Гид по Последнему прибежищу негодяя: путешествия