Была в Горках одна девочка. Ну как была – откуда она взялась и чья, не ясно. Вроде и деревенька небольшая, домов – по пальцам пересчитать, а девочку эту никто до того момента не встречал. Не знали ни имени её, ни родственников.
И в какой-то момент решили, что с соседнего села она, с Невидово. Домов там и того меньше, нежели в Горках. И в тех только старики живут. Сами-то уже не ходят никуда, не ездят. Только автолавка к ним приезжает.
Шурка-то наша, было дело, работала в той лавке. Давно, до пенсии. Вот и припомнила, что жила в Невидово бабка, Нюркой кликали, к ней на каникулы внучку с города привозили. Тогда она, внучка-то, конечно меньшая была. А теперь в раз девчонке этой ровесница. “Ну, точно не скажу, – важно качала головой Шурка, – но вроде Нюркина она. И волос такой же, и глаз карий…”
Вот и привязалось с тех пор.
Девчонка эта, страсть какая неприятная была. Одежда вечно грязная, голова растрёпана. В волосах пакость всякая - то хвоинки прошлогодние, то прелый лист. Будто и причесать некому, и обстирать.
По первости жалели девку, как-никак, а бабуся у ней древняя. Пытались угостить кто чем, разговор завести - может помощь какая нужна, мало ли. Только не брала она ни конфет, ни ягод-фруктов. На вопросы не отвечала. Лишь смотрела собеседнику прямо в глаза и гаденько так улыбалась, будто скалилась.
Вскоре пропало у деревенских всякое желание в разговор с ней вступать. Как увидят - идёт по улице Вроде Нюркина, так детей по дворам разбирают, нечего такую в друзья привечать. Да ребятня не особо стремились набиваться к ней в приятели. Шептались за спиной, обзывали, особо смелые из-под-тишка кидали камешки и козий горох. Но в лицо никто ей подобного говорить не решался.
И вот что странно, другая бы уже дорогу в Горки забыла. А эта ходит и будто всё равно ей на плевки и шепотки в свою сторону. Бывало, только коров на пастбище погонят, а Вроде Нюркина, уже тут как тут. Бегает по дороге вдоль домов и сама с собой смеётся. Или сядет прямо на землю в своём коротком сарафане и ковыряется, пересыпает щебенку туда-сюда, пропускает песок сквозь пальцы. Или станет у какого забора и смотрит в окна. А выйдешь прогнать - так и нет её, только звонкий смех на ветру переливается, и грязно-голубой сарафан мелькает за забором промеж деревьев.
Вреда-то по первости от неё не было. Потому народ хоть и недолюбливал её, но особо не шугал никто. Ходит и ходит по деревне блаженная.
Раз ребятня – братья-погодки Сорочинские, приметили в окно, как девчонка та сидит у соседского забора рядом с кучей песка и ямки копает. Дождались пока та уйдёт и пошли смотреть. Разрыли те ямки, а в них дохлые мухи в листы завёрнуты и прикопаны землёй, точно покойнички. Посмеялись ребята, да сандалиями разворошили мушиный погост.
А вечером пришла к их дому она, встала за изгородью и долго в окно смотрела, в то самое, которое в детскую ведёт. Так и стояла, пока мать с отцом с колхозного поля не вернулись. Почему братья не её прогнали, которая хоть и была их старше на пару годков, а всё ж одна, так и остается загадкой. Какой же малец признается, что девчонки испугался. А другого объяснения тому случаю придумать сложно.
Интересно и то, что хозяйская сторожевая псина размером чуть меньше годовалого телёнка по приходу родителей Сорочинских лежала по крыльцом, в самом дальнем углу. И ни все уговоры выйти реагировала тревожным рычанием. И только когда зажгли во дворе свет и у крыльца поставили миску с похлебкой, горе-охранник выбрался из своего укрытия, настороженно вслушиваясь в синие вечернее марево и водя носом по ветру.
Закончилось всё тем, что оба пацаненка Сорочинских с беспричинной и непроходящей несколько дней лихорадкой загремели в больницу. В бреду мальчишки махали руками, словно отмахивались, отбивались от кого и просили “захоронить мух обратно”. Что, разумеется, никто из взрослых всерьез не воспринял. Спустя неделю температура спала и братьев отпустили домой.
После того случая оба брата в шалостях против странной девчонки более не участвовали, и по возможности обходили девчонку стороной, несмотря на насмешки и подначивания приятелей.
(продолжение следует)