Эрнест Хемингуэй смотрел в окно, задумчиво сжимая в руках старую винтовку, словно ища в её холодном металле ответы на свои вопросы. За окном медленно тянулось одно из тех мрачных утр, когда облака будто специально сгущались над домом, навевая ощущение тяжести и непроходимой тоски. Дождь барабанил по стеклу, а Эренст сидел, уставившись в никуда, пока его мысли устремлялись в прошлое.
Его жена, Мэри, проснулась в тот день пораньше. Чуткий сон давно стал её спутником – она всегда знала, что каждый день для Эрнеста словно шаг по минному полю, где опасность таится в каждом шаге, в каждом взгляде, в каждом несказанном слове. Она подошла к двери его кабинета, услышала глухой стук пишущей машинки, но вместо обычного стука клавиш, который приносил ей хоть какое-то спокойствие, насторожилась: что-то было не так.
Внезапно, три месяца назад, она обнаружила его у окна, держащего оружие. В комнате повисла тишина, тишина, которая словно сгущалась вокруг них, как вода, которая всё сильнее давит на ушные барабаны, когда погружаешься на глубину. На подоконнике лежали два патрона, и она знала, что время уходит, словно песок сквозь пальцы.
Она тихо подошла и заговорила, её голос дрожал, но был твёрд. Эрнест обернулся – его взгляд был холодным, как зимнее море. Она знала этот взгляд и поняла: в этот раз он мог не остановиться. Ей удалось убедить его врача поговорить с ним, а позже ружье было спрятано, но тревога не покидала её. Она прятала любые острые предметы, проверяла окна, знала все шаги, все привычки и слова, которые могли пробудить мрак в его душе.
Вечером, когда он казался мирно спящим, она оставалась на стороже, не сомкнув глаз. Когда-то, в Лондоне, в мае 1944 года, они познакомились на военном приёме, куда Эрнест прибыл как военный корреспондент. Высокий, с проницательными глазами, он подошёл к её столу и мягким голосом, будто сдерживая волнение, пригласил её на ужин. Она видела в его глазах какую-то необъяснимую тоску, как будто он всегда искал кого-то, кто бы мог удержать его от падения. Её согласие положило начало их долгому пути вместе – пути, полного взлетов и падений, пути, где радость всегда шла рука об руку с тьмой.
Эти годы были для неё не просто тяжёлыми – они были, скорее, непрерывной борьбой. Сначала – борьбой за него, затем – с ним самим, когда он погружался в мрачные думы, отравленные тяжелым прошлым и неудавшимися браками. В ночи она чувствовала, как он всё больше отдаляется, словно корабль, уходящий в шторм. Но каждый раз, едва ли не молитвенно, она шептала ему, что всегда будет рядом, всегда будет ждать.
Однажды, в попытке вернуть его из тьмы, она вспомнила о его письмах – тех самых, что он писал ей, когда они только начали встречаться, полных трепета и нежности. Они стояли под бомбёжками в Лондоне, с зашторенными окнами, а он, сквозь грохот взрывов и сирены, прошептал ей, что хочет провести с ней всю свою жизнь. Теперь эти слова, казавшиеся тогда романтичными, превратились для неё в якорь, который держал её на плаву в его бурном мире.
Эти письма хранили его истинную сущность, тот трепет, которого так часто не хватало ей в их повседневной жизни. "Маленький друг," – писал он ей, когда был на фронте. "Ты – моя звезда в этом мраке, моя память о доме." Но даже в этих строках была боль, словно даже на расстоянии он знал, что когда-нибудь снова подвергнет её душу испытанию.