(книга «Больше, чем тире»)
Эпиграф: «Балтийцы не обижаются, балтийцы мстят!»
(Юрий Гальцев, песня «Ух-ты, мы вышли из бухты»)
(Осторожно! Немного экспрессивная история с элементами сюрреалистической, но правдивой гиперболы).
Прежде всего - про камбузный наряд. А вы знаете, почему камбузный наряд так и называется? Ну, то что они работают на камбузе целые сутки с 18.00 сегодня до 18.00 завтра это и ежу понятно. Хотя, бывает, что и не всем ёжикам понятно. А то, что они называются именно нарядом, а не всяким там дежурством, не вахтой и даже не караулом? Знаете? А вы этих ребят видели? Посмотрите-ка на них! Все на корабле бегают в тёмно-синем и черном обмундировании, а эти во всё белом да чистом! Все такие весёлые, свежие и очень нарядные! Вот поэтому и называются – нарядом! И не простым, а камбузным!
Вы уже и сами знаете, что работа на камбузе непростая и постоянно требующая внимания, сноровки и даже находчивости. Главным преимуществом этого дежурства по сравнению с остальными, безо всякого сомнения, является неограниченный доступ ко всему съедобному, особенно - к мясному, картофельному и конечно же – к самой главной курсантской пищевой валюте – компоту. Ещё с первого года обучения у курсантов весьма популярна актуальная во все времена присказка: «Люблю повеселиться, особенно пожрать», которая к пятому курсу постепенно трансформируется уже в более спокойную с глубоко осмысленным глаголом – «поспать».
Ну вот, о природе курсантской, мы немного поговорили. Теперь давайте поговорим о природе другой – о порочной человеческой, которая многогранна и весьма непредсказуема. И к сожалению, одна из таких граней – нечистоплотность. Человек, пожалуй, единственное существо на планете, которое маниакально любит гадить и мусорить там, где живёт – на своей малюсенькой песчинке жизни в бескрайней Вселенной.
Об этом невольно задумываешься, случайно оказавшись в какой-нибудь огромной промзоне или возле городской мусорной свалки, и особенно - в открытом море, где всё кажется чистым, свежим и невинным – куда ещё не дотянулась когтистая лапа грязной индустриализации. Но эта идиллия совершенно недолго длится – до первой проливной зоны или до входа в порт.
Сам морской пролив, как это ни странно, всегда чувствуется задолго до того времени, когда из-за горизонта начинает проступать чёрной ниточкой береговая черта по правому и левому борту, которая постепенно утолщается и обретает очертания континента или острова. И вот берег уже приближается всё явственней и быстрей, сужаясь по носу корабля в неприятный темнеющий вдали клин, где лишь на самом кончике нетленной надеждой ещё переливается солнечными бликами небольшой кусочек водной глади, вселяющий уверенность в том, что скоро всё закончится, и корабль вновь выйдет на бескрайний и чистый морской простор. И каждый пролив чувствуется и ощущается именно по неприличным следам человеческой деятельности – по мусору, который в больших количествах скапливается по обеим сторонам проливной узкости. Сначала вода в проливе заметно утрачивает свою прозрачность и неприлично мутнеет. И это всё можно было бы списать на особенности гидрологии, смешиванием воды различной солености, температуры и плотности. Можно даже всё свалить и на морские течения с подводными вулканами и гейзерами, но на что можно свалить огромные проплешины пластиковых бутылок, опутанных капроновыми сетками и паутиной рваного позеленевшего мутного полиэтилена, среди которых брюхом кверху плавают огромные протухшие рыбы, ставшие жертвами неряшливых землян. И кто же виноват в плавающих деревянных паллетах, пустых ящиках не то из-под вина, не то из-под пива, среди которых вдруг дохлым тюленем перекатываясь и фыркая плюхается деревянная катушка от кабеля исполинских размеров?.. И ты с грустью осознаешь, что по природе своей человек – действительно весьма неопрятное существо.
Вот и Гибралтарский пролив, к великому сожалению, не стал приятным, исключением из этого правила. Уже несколько часов, практически с самого утра 20-го октября, наш корабль шел экономической скоростью в 14 узлов (это почти 26 километров в час) по широкой восточной части пролива в западном направлении. Слева по борту чёрными острыми акульими зубами к небу тянулись горные кряжи африканских Атласных гор. Справа по борту проплывал низкий испанский берег, покрытый густой весёлой растительностью, в которой игриво прятались задорные здания андалузской архитектуры. Берега постепенно приближались к кораблю. Африканские горы росли всё выше и выше, а испанские дома, своей архитектурной динамикой роста намекали на приближение к большому портовому городу. Теперь высотки, окрашенные в теплые пастельные тона, сбегали к самой воде и создавалось впечатление, что волны Средиземного моря лижут двери и окна нижних этажей, заплёскивая на балконы морские звезды, медузы и ежей. С каждой минутой дома вырастали из воды всё выше и выше, и теперь некогда бывшие пятиэтажки постепенно преобразились во впечатляющие жилые многоэтажки. Так курсанты воочию убедились в том, что Земля-то и в самом деле круглая. Мимо нас, вместе с круизными судами, танкерами, сухогрузами и контейнеровозами, проплывало уже и немало всяческого мусора. Как-то незаметно мы нагнали небольшой военный корабль с крепкими кран-балками на юте и со свесившимися в воду тросами. За его кормой в воде бултыхались и прыгали на волнах буйки с красными флажками. Испанский морской тральщик класса «Агрессив» шёл не спеша, и зачем-то тщательно тралил акваторию пролива. Что он там тралил в районе весьма интенсивного судоходства? Ну, не мусор же собирал, скопившийся в этом районе в огромных количествах.
А копиться было отчего. Как ни странно, но с приближением к Гибралтарской скале, всё море покрылось мелкими волнами словно мурашками, которые периодически дразнились пенными всплесками испуганных барашек. Волны, такие мелкие и остренькие, как зубчики у лобзиковой пилки, злобными тойтерьерчиками, шипя и плюясь пеной, набрасывались на наш корабль, стараясь побольнее укусить его. Но, наткнувшись на мощную сталь, тут же с хлопаньем и писком отскакивали прочь слегка контуженными и пристыженными, чтобы в следующее мгновение другие волны не менее агрессивные и такие же нервные, слабенькими злюками снова попытались сделать больно кораблю. Своим рождением эти злючки были обязаны постепенно усиливавшемуся попутному ветру, дувшим нам в корму. Со стороны океана, подчиняясь постоянному поверхностному течению, в Средиземное море заплывал всяческий мусор, преодолевая сопротивление хилой средиземноморской гвардии мелких волн, которые и волнами-то можно было назвать с большой натяжкой – так себе, мелкая зыбь.
Курсанты, стоявшие по построению на астрономической палубе, тревожно смотрели на психовавшие внизу волны, на вспыхивающие то здесь, то там их пенные сопли, и с надеждой вглядывались на запад, где их ожидал огромный и задумчивый Атлантический океан. Как раз именно там не было ни волн, ни пенных барашек – одна сплошная синюшная гладь, которая словно огромная скатерть на пока ещё пустом свадебном столе слегка колыхалась, беззвучно и глубоко вздыхая…
Все корабельные хронометры показывали 14.40 западноевропейского (местного) времени, когда на траверзе по правому борту показалась самая главная достопримечательность пролива – выдающийся в море мыс с огромной скалой Гибралтар, давшей имя единственной и последней британской колонии в Европе. Тут же по общекорабельной трансляции раздался спокойный и задумчивый голос капитана 1-го ранга Матвеева, который по обыкновению через микрофон сейчас рассказывал про этот уникальный географический объект, как оказалось не только для курсантов, но и для всех членов экипажа корабля. Трансляция велась по всем внутренним помещениям корабля, в том числе и в машинное отделение, и на камбузе, и даже в курсантской столовой…
А в это время двое замешкавшихся курсантов из камбузного наряда сильно подзадержались как раз в подпалубных помещениях между столовой и камбузом. Обед вот уже как полтора часа назад закончился. Вся посуда была помыта, вытерта и разложена. Ненужная часть - в посудные шкафы. Остальное – на обеденные столы в курсантской столовой. Мойки тоже очищены содой и теперь блестят своим нержавеющим металлом, словно серебряные. Палуба вымыта и высушена специальными швабрами с резинками для сгона воды, отчего она по своей стерильности ничуть не уступает операционной в клинике имени Склифосовского. И вроде бы команда на построение прозвучала совсем недавно. И если немного поднапрячься, то вполне можно успеть сбежать сейчас по трапу вниз в свой кубрик. Скинуть там с себя слегка влажную и пропахшую гастрономическими ароматами, смешанными с мускусом хозяйственного мыла, белую форменку, напялить робишку и, схватив в руки фотоаппарат, помчаться аж на самый верх – в поднебесную восьмую астрономическую палубу. Конечно можно! Но так лениво! А чего гнать-то? Раз до сих пор не хватились всего-то двух курсантов, значит и не хватятся. Стало быть, числят их в ответственных посудомойщиках или накрывателях столов. Так тому и быть.
И сейчас самое время расслабиться и улечься на намертво прикрученные узкие баночки и подремать под убаюкивающий голос капитана 1 ранга Матвеева про то, как местные жители английской колонии решают проблему водного дефицита. Прослушав до конца эту информацию, оба приятеля выглянули в иллюминатор по правому борту, и в самом деле убедились в остроумии и находчивости местных аборигенов. Оказывается, одна сторона скалы, её наклонная часть, была устлана огромными влагособирающими плитами, с расстояния нескольких миль очень похожих на исполинские листы обыкновенного шифера. Оказывается, вода собирается не только из дождевых туч, насквозь пропитанных и прокуренных дымами европейских фабрик, заводов и химкомбинатов, но и из утренней росы, которая в этих широтах не только весьма обильна, но и на удивление регулярна. Рассмотрев это чудо и сделав для самоуспокоения несколько снимков, курсанты вновь приняли горизонтальное положение, прислушиваясь к рассказу начальника учебного отдела. За повествованием и в полудрёме, «камбузники» и не заметили, как корабль вышел из Гибралтарской узкости на океанский простор. Сначала не заметили, а потом вдруг разом почувствовали.
Корабль медленно ложился на огромную и спокойную океанскую волну. Он, не спеша и медленно то поднимался и также не спеша и медленно опускался. Это была не качка, а само дыхание Атлантики, которое можно было бы сравнить, если бы на вашу грудь поместить, ну, к примеру, божью коровку, которая вместе с вашей грудью от глубокого и спокойного дыхания тоже то медленно подымалась бы кверху, то также медленно опускалась. И горизонт — вот так же медленно, едва заметно покачивался, приводя в восторг и даря иные ощущения курсантам:
- Вот это волнение! Вот это качка! Это я понимаю! С такой качкой можно хоть полгода ползать по Атлантике вдоль и поперёк…
Гибралтар уже остался далеко за кормой и сейчас, утопающий в сизо-коричневом смоге, он навсегда прощался с нами, когда вдруг со стороны пролива стал доноситься непонятный едва слышный не то стрекот сверчка-туберкулёзника, не то жужжание жука-бронзовика. Вскоре над смогом показалась чёрная точка. С каждой минутой она всё увеличивалась и назойливой мухой настырно пыталась нагнать учебный корабль. Вскоре стрекот перерос в навязчивое гудение, перемежающееся свистом и хлопками лопастей винта. Нас преследовал английский многоцелевой вертолёт «Си Линкс» - «Морская рысь».
Нагнав корабль, он совершил круг почёта на высоте в сотню метров, а затем, снизившись почти до высоты мачты, завис строго по траверзу с левого борта. Курсанты восьмой астрономической палубы тут же открыли по воздушной цели беспорядочный беглый огонь из своих фотоаппаратов, стараясь отпугнуть его, словно полуночного комара над ухом. Но что это был за огонь? Срамота, да и только. Это всё равно что пугать рассерженного носорога ручным насосом от велосипеда. В ответ вертолет ещё немного приблизился к кораблю. Дверь грузового отсека отодвинулась на полозьях в сторону и в проеме показался плотный бородач в лётном оливковом комбинезоне с огромным объективом в руке, на который был накручен мощный фотоаппарат «Пентакс». Мужик вызывающе вяло и даже небрежно помахал рукой, уселся прямо на металлический пол отсека и, свесив наружу ноги, стал расстреливать советский корабль. Он делал это с таким хладнокровием и возмутительной развязностью, будто в руках у него сейчас была не фотопушка, а обыкновенная помповая берданка, из которой он методично стрелял по тарелочкам на состязании по стендовой стрельбе. В ответ курсанты ещё неистовей стали отстреливаться. С таким же успехом можно было расстрелять из нагана появившийся на высоком холме английский танк времен Первой мировой войны. Курсантской злости, отчаянию и яростной ненависти не было предела…
Сделав пару безуспешных выстрелов своими фотоаппаратами из иллюминаторов столовой, «камбузники» призадумались:
- М-да, такую наглую морскую рысь велосипедными насосами марки «Смена» или «ФЭД» ни напугать, ни отогнать! Даже «Зенитом» её не одолеть! Тут надо придумать, что-нибудь посущественней!
- Идея! – воскликнул один, - а ПЗРК на что?
- Где?
- Да на камбузе, в варочном отсеке, в углу стоит!
- Точно тащи его, а то я уже от гнева весь кипю, шипю и пизирюсь!
Курсант, громко топая яловыми ботинками по палубе, выскочил из столовой и помчался по продольнику на камбуз. Вскоре он уже вернулся обратно, крепко сжимая в руках заветное и грозное оружие – ПЗРК-1мк. Нет. Это не переносной зенитный ракетный комплекс типа «Стрела» или «Игла».
Это оружие будет пострашней и стратегичней – переносной замывочно-затирочный ручной комплекс, а индекс 1мк означает – одноствольный, морской курсантский – «Шварбец». Недолго думая, «Швабрец» был высунут в один из иллюминаторов и после снятия с предохранителя, переведён в боевое положение. Тут главное не торопиться. Надежно упереть в плечо приклад с черной резинкой для стягивания с палубы воды, чтобы не было сильной отдачи, и хорошенько прицелиться.
- Включить АС (автоматическое сопровождение цели)!
- Есть!... Цель срывается и ставит помехи!
- Перевести на РС (ручное сопровождение)!
- Есть!.. Цель захвачена, уверенно сопровождается!
- Огонь! – прозвучала команда за спиной бесстрашного стрелка.
- Тра-та-та-та! – раздалась очередь из иллюминатора громким голосом стрелявшего.
Чувствовавшая доселе себя совершенно безнаказанной и неуязвимой, а от того – и очень наглой, «морская рыся» неожиданно встрепенулась, удивилась, что на её честь посмели покуситься, и на всякий случай отлетела немного подальше от корабля. Фотограф-бородач оказался англичанином не из робкого десятка. Он что-то крикнул пилоту и, опасливо покачав головой, всё же приставил визир фотоаппарата к глазу. Прищурился, прицелился и дал одиночный и сочный выстрел как раз по тому месту, откуда торчал ствол камбузного ПЗРК.
- Ах ты ж гад! - воскликнул стрелок чертыхаясь, уклоняясь от осколков, чтобы те не посекли лицо, - ты еще и огрызаешься! Он отер проступившую испарину на лбу, прицелился и снова дал длинную очередь великолепным оперным фальцетом:
- Да! Тра! Тада! Тра! Ха! Да! Та! Даааа! Ха! Ха! Твою дивизию! Тадах!
Длинный тонкий ствол, без специальной турели, раскалился добела. Он сильно дрожал и ходил ходуном в неопытных руках стреляющего при каждой длинной очереди. Громкий смех его товарища, стоявшего за спиной, звонкими пустыми гильзами рассыпался по палубе курсантской столовой, перекатывался через комингс и катился дальше по продольнику в корму корабля.
Английский вертолёт был поражен… вернее, все находящиеся в вертолёте оторопели и были до глубины души удивлены столь невероятным зрелищем. Но пилот, взяв себя в руки, хладнокровно увеличил скорость, подлетел немного вперед – поближе к иллюминаторам курсантской столовой и принялся опрометчиво снижаться, стараясь дать возможность бородачу всё-таки разглядеть отчаянного стрелка, вступившего в неравную схватку с сильным и коварным противником.
- Чёрт! – уставший стрелок обернулся к своему товарищу и засунул обратно вовнутрь свою зенитку, - м-да, такой пукалкой мы его раззадорили и только подранили. Тут нужна пушка посерьёзней. Бить наверняка, чтобы враг умер без мучений и сразу…
- Да есть же! – воскликнул товарищ с артиллерийским позывным «Огурец».
- Где же?
- Да в носовом отсеке, возле артиллерийского погребка, как раз напротив спортивной комнаты. Я там четыре раза на дню делаю малую приборку.
- Давай тащи! Скорей!
- Одному стрёмно! Там трап крутой! Нужен помощник! Один подает снизу другой тянет наверх!
- Пошли! - окрыленный решимостью наподдать наглому англичанину, лепший кореш Огурца с позывным Степонкус вышел с ним из столовой.
Вскоре обратно в столовую, пыхтя и отдуваясь, два друга внесли большой раздвижной упор, окрашенный в ярко-красный цвет. Подтащили к иллюминатору. Взвели курок, расконтрили ударник спускового механизма, законтрили большой ворот, и высунули толстый нарезной ствол в распахнутое настежь круглое отверстие…
- Целься тщательнее, - давясь от смеха советовал Степонкус, - и про упреждение не забудь, бери под сидушку пилота! – дельные советы сыпались на голову «Огурцу», как из рога изобилия. Он прицелился в самый живот наглому фотографу и, зажмурившись от страха, отважно выстрелил:
- Тадыщ! – ярко-оранжевой пламя полыхнуло богатым снопом, словно из мортиры петровских времён, а грохот разрыва оглушил весь Кадисский залив.
Чайки, летевшие за кормой корабля и эпизодически нырявшие в кильватерный след, чтобы схватить оглушённую винтами мелкую зазевавшуюся рыбешку, оставили своё скучное гастрономическое занятие, и теперь в панике кружили вокруг корабля, проносясь мимо вертолета и разбрасывая на лету в разные стороны на лету перья, роняя из себя чернослив прямо в океан.
- Тадыщ! – второй залп заставил вздрогнуть корабль и нескольких офицеров морского училища, которые с интересом разглядывали вертолет, висящий несколько поодаль напротив них чуть ли не на высоте астрономической палубы, и старавшийся как можно ближе подлететь к носу корабля. В грузовом отсеке суетился контуженный и тяжело раненый бородач-фотограф. Сделав пару выстрелов по баку корабля, он, теряя сознание, бессильно уронил на дно отсека фотоаппарат и теперь то и дело хватался то за живот, то за сердце, периодически постукивая себя указательным пальцем по виску, стараясь таким образом приободрить себя и собраться с последними силами. Видать, и в самом деле ранение для него оказалось слишком тяжелым. В грузовом отсеке суетился помощник пилота, то и дело вычерпывая ведрами кровь своего смертельно раненного коллеги прямо за борт…
А в боевом отсеке курсантской столовой оба «камбузника», слегка контуженные своей же собственной пушкой, задыхаясь и кашляя от порохового дыма, а вовсе не от истеричного смеха, как могло бы показаться на первый взгляд, лежали на палубе и, едва дыша, ловили оскаленными ртами прохладный воздух, держась руками за животы. Некоторые анестезиологи утверждают, что здоровый и сильный смех укрепляет брюшной пресс… Немного придя в себя от лёгкой контузии и пороховой гари, они решили дать на прощание самый мощный залп из всех своих орудий… из обоих!
Английский бородач уже немного оклемался от контузии, остановил кровь, хлеставшую прямо из всех аорт, артерий и вен, и теперь рассеянно водил липкими дрожащими руками по полу в поисках откатившейся камеры, не отводя взгляда с обоих осиротевших иллюминаторов, из которых ещё совсем недавно грозно высовывались стволы секретного советского оружия. Заметив некоторое острожное и даже коварное движение в темном чреве корабля, он невольно напрягся и нервно сглотнул, предчувствуя что-то очень нехорошее. И точно! В следующий же миг из обоих иллюминаторов одновременно высунулись грозные дула зенитных орудий и открыли сокрушительный шквал огня:
- Тра-та-та-да! ТАДЫЩ! Тра-та-та-ТАДЫЩ! Дыщ! Дыщ! Тра-та-та-та-ра-рах! Трах вас всех! ТАДЫЖЬЩЬ! Вас нах!..
Чайки, уже насмерть перепуганные, в панике пронеслись мимо израненного вертолета в сторону африканского берега, истерично крича, всё также теряя на лету перья и чернослив.
Нервы у британского экипажа тоже не выдержали! И вертолёт, сделав прощальный полукруг, постепенно набирая высоту и увеличивая скорость мокрой кошкой, а не морской рысью, пристыженно устремился наутек в свою единственную морскую европейскую колонию зализывать раны, пуская чёрный шлейф в усталое осеннее небо и теряя на лету свои болты и гайки.
- Ага! – искренней радости «камбузников» не было предела, - получили! Впредь неповадно будет!
Они были готовы продолжать радоваться и дальше своей столь славной виктории, но вскоре сверху послышались торопливые и даже сердитые шаги. Кто-то изо всех сил спешил в курсантскую столовую заслушать от смелых и метких стрелков победную реляцию. Но курсанты – народ не только весёлый, смелый и отважный, они ещё местами здравомыслящие и скромные. А посему, оба воителя не стали дожидаться почестей, наград и прочего всенародного признания. Они, как настоящие тимуровцы, стремглав выскочили прочь из столовой, напрочь позабыв про заботливо оставленный лежащим на палубе в самом дальнем углу ярко-красный раздвижной упор. Залетев на полсекунды в варочный цех, под пристальным и недоуменным взглядом дежурного кока, они возвратили ПЗРК-1мк «Швабрец» на штатное место и летучими мышками беззвучно выскочили с обратной стороны камбуза в другом конце продольника как раз в тот момент, когда в столовую ворвался разъяренный мичман - дежурный по низам. К своей досаде он так и не обнаружил ни пустых гильз, ни брошенных пулеметных лент, ни тлеющего фитиля-запала от тяжёлой мортиры. Да и воздух тоже был свежим и чистым, безо всяких примесей сгоревшей селитры и прочих пороховых ароматов.
А корабль совсем уже отошел от берега на значительное расстояние, и теперь шёл по спокойным водам океана, медленно покачиваясь словно на исполинских качелях, подвешенных к самому поднебесью на гвоздике возле мерцающей Полярной звезды.
Вскоре о прошедшей воздушно-морской битве все позабыли. И ничто не напоминало о былом триумфе наших «камбузников», разве что иной курсант, проходя вдоль борта, случайно споткнётся о позабытую впопыхах мортиру – раздвижной упор, и пихнёт его в ответ, да ещё и чертыхнётся, сетуя на расхлябанность и бардак на корабле. Затем пожмет плечами в грустном сомнении, а может он не зря здесь находится, раз уж его здесь так хитро уложили.
Но два друга, постоянно испытывая нечеловеческие угрызения совести из-за брошенного инвентаря, искали удобного момента, чтобы возвратить его обратно. И вскоре это им удалось, одновременно отпросившись с ночной вахты в гальюн на пару минут. Чертыхаясь и шипя по мрачным отсекам, они наконец водрузили инструмент борьбы за живучесть корабля на своё штатное место – аккурат между артиллерийским погребком и спортивной комнатой без лишних слов и свидетелей. И как раз вовремя. Следующим же днём корабль вошёл в вечно ревущий и беспокойный Бискайский залив, и тогда было бы вовсе не смешно, если бы незакреплённая двадцатикилограммовая станина принялась метаться по безумно раскачивающейся столовой, круша и калеча всё на своём пути. Аж жутко себе представить.
На этом всём и можно было бы поставить точку в описании противостояния балтийцев с гибралтарцами, но спустя несколько лет после того памятного события, уже будучи младшим офицером, ваш покорный слуга вдруг неожиданно для себя стал невольным слушателем одного рассказа одного из своих старших товарищей, который будучи сам курсантом оказался в роли непосредственного участника одной давно позабытой Гибралтарской битвы.
Но, об этом - уже в следующей главе "Гибралтарская битва".
P.S. Эта глава была опубликована тремя годами раньше в качестве пилот-проекта только развивающегося канала. Поэтому сейчас она наконец-то заняла своё достойное место в хронологической повести "Первопоходцы" под главой № 23 "Гибралтарская битва". Приятного чтения.
© Алексей Сафронкин 2024
Понравилась история? Ставьте лайк и делитесь ссылкой с друзьями и знакомыми. Подписывайтесь на канал, чтобы не пропустить новые публикации. Их ещё есть у меня.
Отдельная благодарность мои друзьям-однокашникам, которые поделились своими воспоминаниями и фотографиями из личных архивов.
Описание всех книг канала находится здесь.
Текст в публикации является интеллектуальной собственностью автора (ст.1229 ГК РФ). Любое копирование, перепечатка или размещение в различных соцсетях этого текста разрешены только с личного согласия автора.